Глава 27

— У тебя есть друзья, Ника? — Влад сидит на пожухлой траве и смотрит на меня снизу вверх. Задумчивый, жмурится от неяркого солнца, что путается в его тёмных волосах и ложится на лицо кривыми полосами.

Я пожимаю плечами. Сложный вопрос.

— Я не очень общительная, — говорю неохотно.

Признаваться брату в собственной неидеальности — тяжело. Он как-то не особо интересовался моим внутренним миром. Больше обращал внимание на поверхностные факты. Подчёркивал мою красоту. Спрашивал, как учусь. Выпытывал у бабушки Поли, как я себя веду, не балуюсь ли.

Мои мысли, переживания как-то проходили мимо его заботы обо мне. Нет, он расспрашивал. Но больше заботили старшего брата мои успехи или поражения. А когда он заговорил о сложных для меня вещах, я почувствовала себя словно голой.

Непривычно. Это не то, чем бы я хотела делиться с братом и показывать собственные изъяны.

— Это не плохо, Ника. Это идеально, когда ты не доступен для других. Когда никто не знает твоих мыслей и планов. Не позволяй никому влезать слишком глубоко, иначе потом придётся отдирать с кровью и болью. Но даже не это самое страшное. Разочаровываться — больнее. Понимать, что ты для человека никто — тяжелее во сто крат.

Я никогда не видела Влада таким. Дышал тяжело. Испарина на лбу, виски мокрые. Мне даже показалось тогда: он болен. Причём это не простуда, а что-то страшное, неизлечимое. Он меня пугал.

— У меня был друг, — прорвало его на откровенность. — Запомни это имя, Ника: Стефан Нейман. Далеко пойдёт. Многого достигнет. Жаль только: сволочь редкостная. Но такая, которой можно и восхищаться и ненавидеть одновременно. Стефан. Нейман. Великолепный ублюдок. Редкостная тварь. Беспринципный убийца всего, что мешает ему двигаться вверх. По трупам пойдёт, но не свернёт. Стефан. Нейман. Запомнила, Ника?

Я не подталкивала его. Молчала. А Влад то ли бредил, то ли тосковал. Было в его глазах что-то отчаянно-обречённое.

Я запомнила это имя, потому что все оставшиеся встречи Влад только и делал, что говорил о нём. Ничего конкретного, но с неизменной болезненной яростью.

В день, когда мы виделись предпоследний раз, Влад взял с меня слово.

— Пообещай, Ника, — заглядывал он мне в глаза, гипнотизируя, подавляя своей энергетикой и волей. — Пообещай, что если вдруг меня не станет, ты отомстишь. Ты ведь отомстишь за брата, Ника? Поставишь Неймана на колени? Припомнишь ему всё? Даже нет. Не нужно. Просто отомсти. Пообещай!

— Обещаю, — голос мой сорвался, прозвучал слишком испуганно и тонко, как у смертельно раненого крысёныша. — Не надо, Влад, пожалуйста!

Он тут же обнял меня за плечи, притянул к себе, прижал к груди, погладил по голове.

— Ну-ну, прости, прости меня, малыш. Не надо. Ничего со мной не случится, слышишь? Всё можно пережить. Предательство — в том числе. Никто ещё от этого не умирал, выживу и я. Всё будет хорошо. Перестань, прошу.

Он гладил и успокаивал, а я плакала и не могла успокоиться, всю рубашку ему слезами вымочила.

— Всё хорошо, тише. Тише, Ника, — в его объятиях становилось тепло и надёжно. Как когда-то. И мне хотелось верить: всё наладится.

Больше Влад о Неймане не говорил, даже повеселел. Шутил, улыбался. В тот день и в самую нашу последнюю встречу.

Помнится, я всё ждала, что он снова будет страдать, а не случилось. В ту последнюю встречу мы не поехали стрелять, не оставались долго наедине. Влад будто переломил что-то. Был таким, как прежде, и я расслабилась. Позволила себе думать, что какие-то крутые повороты в его жизни, страдания от предательства друга остались позади.

О том, что Влада не стало, мы с бабушкой узнали не сразу, но быстро: даже в такой глуши, как наша, был интернет, а я к тому времени научилась следить за жизнью брата издалека.

Да, он не был видным политическим деятелем, великим бизнесменом или человеком, за которым пристально следили СМИ. Но то, что о нём появлялись всё же какие-то материалы, говорило о многом.

Влад Астафьев погиб в автокатастрофе, как и его отец. Тогда я впервые увидела его мать — всю в чёрном, с глазами-провалами, в которых жила сама Смерть. Много фотографий. С места происшествий. Версии о заказном убийстве. О трагической гибели в «расцвете лет».

Резонанс. Шумиха. Нечто, всколыхнувшее тёмные воды бездонного болота. В тот день я впервые вбила в поисковик ненавистное имя — Стефан Нейман. Впервые увидела его лицо, чтобы понять: он мой враг. Человек, который сломал хрупкий мостик, что соединял меня с Владом Астафьевым, моим страшим братом по отцу.

Но не это заставило меня снова взяться за оружие. Тогда… я скорбела и вылила бочку слёз, не понимая, как же так и почему это произошло именно с ним, с моим братом.

Может, со временем боль бы притупилась и я снова привыкла бы жить, как и раньше — без улыбки Влада, его голоса, подарков, редких, но таких ценных приездов. Но его мир не хотел нас отпускать просто так.

Первый раз, когда меня чуть не сбила машина почти у самой школы, я сочла это случайностью. Позже, когда я увидела незнакомых людей в нашем дворе, что-то нехорошее сдавило сердце и уже не отпускало.

Мы всё же переехали. Но не потому, что так хотел Влад, а вынужденно. Убегали в спешке, бросив насиженное место, родной городишко, привычную и знакомую квартиру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Со сборами нам помогал светловолосый бог — гибкий юноша, чем-то напоминающий Влада. Может, улыбкой, а может, лёгкостью, что сквозила в каждом его жесте и взгляде. Он словно играл по одному ему известным нотам.

Не знаю, почему бабушка ему поверила. Но мы скрылись. Исчезли. Снова получили деньги и заверение в том, что «своих не бросают».

Я даже не помню его имени. Кажется, он и не называл его, но те дни я помню плохо, как в тумане. Всё окружающее казалось мне другой реальностью, виртуальной игрой, в которую мы с бабушкой попали случайно, но должны были выжить.

— Он очень тебя любил, Ника, — сказал он на прощанье. — Просто живи и не оглядывайся назад. Дыши и будь свободна. Влад так хотел. И у тебя для этого будет всё.

Много позже я узнала, что на моё имя открыт счёт, доступ к которому я получила, когда стала совершеннолетней.

А до этого… нам пришлось скитаться. Недолго. Но из города в город мы переезжали с бабой Полей часто. Пока не осели на одном месте, когда стало понятно: больше никуда не двинемся. Баба Поля угасала. Медленно. Таяла, как крепкая свеча, что не желает уходить, поэтому кряхтит, чадит, но упорно дарит пусть и нестойкий свет.

К тому времени я научилась быть взрослой. Мыть полы и готовить еду. Бегать по магазинам и делать уколы. А ещё я училась стрелять. Не в кружках юных стрелков — нет. Не хотела светиться. Понимала: это должна быть тайна.

Зачуханные тиры, где всем было пофиг, что я девчонка, косящая под мальчишку. Платишь — и стреляй. Глухие посадки, где я действовала когда по наитию, а когда — по роликам и интернете. Мне всё годилось.

Тогда у меня появилась цель — Стефан Нейман. Человек, который убил моего брата. Не собственной рукой — я это понимала. Но в случайность и трагическое совпадение я не верила. Если бы не Нейман, Влад был бы жив — так я твердила изо дня в день, из года в год.

— Нет ничего хуже, чем хоронить своих детей, — сказала баба Поля почти перед смертью. — То, что умирают старые, правильно. Не грусти, Ника. Я умру, ты похоронишь — это правильно, понимаешь? Жаль, что я стара. Но так пришлось. Двоих детей я похоронила, пока у нас не родилась Лена. Поздний и нежданный ребёнок, радость наших сердец. Ты — моё счастье. Держусь и живу, сколько могу. Ради тебя. И хорошо, что ты уже почти взрослая.

Когда её не стало, мне было пятнадцать. Я закончила школу, девять классов, и ушла. Даже в какое-то ПТУ поступила, а учиться не стала. Не до того было тогда.

Я похоронила бабу Полю на огромном кладбище. На её могиле я плакала последний раз. Наверное, вылила все слёзы, что были отпущены мне в этой жизни.

Что-то внутри сломалось. Перестало функционировать. Я не видела солнца. Не радовалась приходу нового дня. Застыла, как замурованная в янтарь мошка. И видела выход из тупика только в одном: исполнить волю погибшего брата. Сдержать данное слово.

Больше меня в том городе ничего не держало, и я снова отправилась в путь. Скиталась. Шла к цели. Училась не в институтах. Постигала науки не предметные, а жизненные.

Я сделала всё, чтобы достичь цели. И вот теперь, когда цель слишком близко, я не знала, что со всем этим делать.

Может, потому что была Тильда. А может, потому что Нейман казался мне другим, не таким, как рисовало все эти годы болезненное воображение.

Какой он? Что в нём? Есть ли шанс подобраться ещё ближе? И смогу ли я сделать это так, чтобы не обжечься, не пораниться о его ледяную неприступность, об острые края его личности?

Я взвешивала «да» и «нет». Я колебалась, металась, корчилась от внутренней боли. Вызывала воспоминания и смотрела в ночь сухими воспалёнными глазами.

Под рукой урчал большой чёрный кот. Я зарывалась пальцами в его густой подшерсток и думала. А мысли, как стеклянные шарики, отскакивали от меня, оставляя болезненные вмятины.

Наверное, я слишком близко подобралась. Не нужно было этого делать. Чтобы стрелять, обязательно нужно расстояние. А выстрел в упор, когда цель на расстоянии дула пистолета, — это не то. Это эмоции, от которых нужно бы избавиться.

Смогу ли? Поможет ли мне дистанцирование? Я не знала. Но сон не шёл. Усталый мозг пока не находил выход. Но вправе ли я жить прошлым? Могу ли я карать, не зная, что же на самом деле тогда произошло?

Может, именно об этом меня предупреждал Влад, когда учил не доверять, не привязываться к людям, чтобы потом не мучиться, не отрывать их с корнями, которые проросли не просто рядом, а опутали невидимой корневой системой душу, сердце, разум?..

Чертяка ткнулся мокрым носом в мою ладонь.

— Да. Ты прав. Нужно спать, — мой голос звучал тонко и с надрывом, но я послушно закрыла глаза и посчитала до ста. Потом ещё. На каком-то триста с чем-то счёте я уснула.

Во сне ко мне явился Стефан Нейман. Стоял в отдалении, скрестив руки на груди. А потом оказался близко. Так близко, что в глаза не посмотришь. Я чувствовала его губы на своих губах. Пила дыхание. Я хотела его поцелуев и не смогла даже во сне оттолкнуть.

Он не отталкивался. Я видела его корни, что влезали в меня. Я не хотела их вырывать. Может, потому, что и мои опутали его, оплели, пробив грудную клетку насквозь… Это я тоже видела и почему-то улыбалась. Кажется, даже радовалась. Впервые за много лет радовалась, что, не убив Неймана, сумела его привязать. Он теперь никуда не денется. Мой. И когда я вырву свои корни, он погибнет сам, истечёт кровью, не сможет дышать.

Однажды. В тот миг, когда я уйду.