Глава 2.
Глава 2.
В дверном проеме замерла женщина лет тридцати. Невысокая, худощавая, в строгом темно-сером платье с белым накрахмаленным фартуком. Волосы были стянуты в тугой узел на затылке, а на лице застыла неподдельная тревога, которую она тщетно пыталась скрыть.
Она увидела меня на полу, заметила кровь на подбородке, разбитую губу, багровые следы пальцев на тонкой шее - и оцепенела.
- Госпожа… - голос ее сорвался на сиплый шепот. - Богиня милосердная…
В тот же миг в моей голове ослепительно полыхнуло - коротко, резко, словно удар молнии во тьме. Чужая память хлынула в сознание:
…Девятнадцатилетняя девушка в подвенечном платье из тяжелого белого шелка с серебряной вышивкой стоит на парадных ступенях колоссального особняка. Ветер безжалостно треплет полупрозрачную фату. Рядом - та же женщина, только моложе, с блестящими от невыплаканных слез глазами. Она судорожно сжимает девичью ладонь - крепко, до боли, совсем как в детстве, когда маленькая Элира прибегала к ней среди ночи в ужасе перед грозой.
Дрейк - еще молодой, без нынешней ледяной жестокости во взгляде - властно протягивает руку:
- Поехали, Элира. Теперь ты принадлежишь мне.
Служанка отпускает пальцы госпожи с мучительной неохотой:
- Я всегда буду рядом с вами, миледи, - шепчет она одними губами.
Девушка коротко кивает и вымученно улыбается сквозь слезы.
Тяжелая карета трогается. Женщина остается на ступенях одна - маленькая серая фигурка, которая вскоре растворяется за поворотом длинной аллеи…
Видение погасло так же внезапно, как и вспыхнуло, оставив после себя теплое, горькое, щемящее послевкусие.
Я подняла глаза на вошедшую. Теперь я знала ее имя.
Мила.
Она была рядом с хозяйкой этого тела с самого детства. Горничная, няня, единственный живой человек во всем мире, который никогда не смотрел на Элиру с укором или презрением. Единственная, кто искренне оплакивал ее участь, когда девушку отдавали драконьему роду.
Мила бросилась ко мне и осторожно подхватила под локоть. Ее руки были теплыми, сухими и удивительно знакомыми - будто она проделывала это сотни раз: поднимала девочку после падений в саду, утирала слезы по ночам, бережно усаживала на постель после светских приемов, с которых Элира неизменно возвращалась со скрытыми под платьем синяками.
- Вставайте, миледи, - торопливо зашептала она; голос дрожал, но пальцы держали крепко. - Нельзя здесь оставаться. Пол ледяной, вы простудитесь.
Я не сопротивлялась и позволила ей помочь мне подняться. Ноги предательски подкашивались - тело Элиры было истощено и слабо, точно после затяжной изнурительной болезни. Но спину я заставила себя держать прямо. Не ради гордости - просто знала: если упаду снова, подняться уже не хватит сил.
Мила крепко придерживала меня за талию. Медленно, шаг за шагом, мы двинулись по полутемному коридору. За высокими стрельчатыми окнами лунный свет серебрил тяжелые бархатные портьеры. С потемневших холстов вниз глядели предки рода Ашфордов - с надменным, вековым презрением к чужачке. Ни один слуга не попался нам навстречу: за годы все отлично усвоили, что, когда герцог в ярости, лучше затаиться в тенях и не сметь помогать его ненавистной жене.
Мы вошли в мои покои - те самые, что только что всплывали в обрывках памяти. Просторная кровать под пологом из темно-синего бархата, потухший камин и высокое зеркало в резной раме. В мутном стекле отразилась незнакомка: бледная, растрепанная, с рассеченной губой и чернеющими полосами от чужих пальцев на бледной коже.
Мила подвела меня к постели и помогла опуститься на край. Перина приняла тело мягко, словно облако, но каждая мышца гудела от пережитого напряжения.
- Ложитесь, миледи, - тихо скомандовала служанка. - Я сейчас всё обработаю.
Я послушно откинулась на подушки. Они пахли сушеной лавандой и терпкой травяной горечью. Мила зажгла тусклый ночник у изголовья, привычным движением взяла с туалетного столика склянку из темного стекла и лоскут чистой льняной ткани.
Она действовала молча и сноровисто. Сначала смочила лен прохладной водой из кувшина и аккуратно промокнула кровь на подбородке и губе. Затем откупорила баночку с густой темно-зеленой мазью, резко пахнущей перечной мятой и полынью, и нанесла ее на пылающую щеку и сдавленное горло. Руки Милы мелко подрагивали, но каждое касание было выверенным и невесомым.
- Очень больно? - шепнула она.
Я покачала головой. Боль пульсировала, но жаловаться я не собиралась.
Боль в моем понимании была лишь сигналом. Чистой информацией о повреждениях. А значит - инструментом, который поможет выжить и трезво оценить обстановку.
Мила методично втирала снадобье в синяки, которые уже расплывались уродливыми чернильными пятнами. Затем осторожно расстегнула верхние крючки платья, проверяя, нет ли новых гематом на ключицах и ребрах. Я не мешала. Просто безучастно смотрела в темную глубину балдахина над головой.
Она натянула одеяло до самого моего подбородка, взбила подушку и опустилась на край постели, накрыв мою руку своей сухой, загрубевшей от работы ладонью.
- Завтра… - начала было Мила, но голос надломился.
Я повернула голову и встретила ее полный боли взгляд.
- Не сейчас, Мила, - ровно произнесла я. - Поговорим завтра.
Она судорожно кивнула. В уголках ее глаз блеснули слезы, но она упрямо моргнула, не позволив им скатиться по щекам.
- Спите, миледи. С вашего позволения, я останусь в кресле у камина. Ни одна живая душа не потревожит ваш покой.
Я прикрыла тяжелые веки.
Мысли гудели спутанным роем: обрывки чужого отчаяния, чужой боли и беспросветного унижения. Но волевым усилием я оборвала их поток и позволила себе провалиться в спасительное забытье - густую, вязкую темноту, где не было ни драконов, ни боли, ни холодной звериной ненависти.
Только тишина.
И тонкий аромат лаванды, исходящий от Милы.