Глава 44

Три недели спустя. Аврелия

В трубке виснут длинные гудки. Я вожу пальцем по оплетке руля, вырисовывая затейливые узоры, и успеваю досчитать до пяти, прежде чем на другом конце провода раздается голос сына:

– Родитель?

– Я подъехала. Жду на парковке.

– А, окей, скоро буду, – отчитывается Димка и сбрасывает.

Я ставлю телефон в подстаканник и устало откидываюсь затылком на подголовник. По радио играет унылая старая песня. Мотивы родом из СССР заполняют собой пространство «жука», ни капли не добавляя настроения.

Я обвожу безразличным в общем-то взглядом Ледовый дворец, сверкающий своей иллюминацией в темноте. В голове никак не укладывается, что на дворе уже второе декабря. Начало первого зимнего месяца в этом году какое-то… неправильное. Вместо снега – с неба дождь. Вместо сугробов – под ногами лужи. Вместо минуса – на термометрах слабенький плюс. И вместо радостного предвкушения скорого праздника – в сердце огромная дырень. Зима в столице, кажется, как и я, сломалась.

Прошло уже без малого три недели, как мы с Ремизовым поставили наши отношения на паузу. Условно. По факту же – разошлись. Никаких звонков, сообщений и пересечений. Для всех вокруг – мы все еще официально муж и жена. Друг для друга – чужие люди.

Стало ли мне легче? Отчасти.

Счастлива ли я? Предпочитаю об этом не думать. Тупая боль в районе сердца стала моей постоянной спутницей, а тихие рыдания в душе так, чтобы Димка не слышал, – ежевечерним ритуалом, который я совершаю, стоит мне только остаться один на один со своими мыслями. Пожалуй, я уже могу назвать себя профессионалом в искусстве беззвучных страданий.

Димка тоже расстроен, хоть и пытается не подавать виду. Шутит, смеется, улыбается, трещит вечерами дома без умолку. Заполняет собой все пространство. Не оставляет меня одну ни на мгновение. Чувствует. Вроде все как раньше. Мы вдвоем. Мы семья. И никого третьего нам, в нашем уютном мирке, не нужно. Да только ничего подобного! В нас обоих что-то сломалось. Надломилось в тот момент, когда я назвала наши с Ремизовым отношения сложными.

До сих пор поверить не могу, что он признался мне в любви, а я просто тупо съехала с темы. Повела себя как последняя сука! Эта боль в его глазах теперь преследует меня в кошмарных снах. Выворачивает душу наизнанку, заставляя просыпаться в холодном поту. За все свои тридцать два года я еще ни разу не чувствовала себя настолько гадкой. Но как я могла поступить иначе?

Сколько ни думаю – ответ один. Никак. По-другому Ремизов бы не отступил. Если бы я не создала видимость полного безразличия, Ярослав бы не отошел в сторону, а самоотверженно бросился решать проблему с братом, и не исключено, что нарвался бы на еще большие неприятности. На кону была его репутация и карьера. Его и Димки. Если за их успех такова цена, значит, так тому и быть. Главное, Гордей пропал с радаров, и всем нам стало чуточку легче дышать.

Да и вообще, если не думать о том, что я потеряла, в общем и целом у меня все прекрасно! Моя жизнь – снова унылая серая хрень. А я снова безликий, тихий, забившийся в собственную раковину моллюск. Разве не кайф?

Я качаю головой. Глупо заниматься самокопанием теперь, когда уже все похерено. Что уж. Я сама приняла это решение. Мне с ним и жить. Каждый божий день.

Тянусь к приборной панели и прибавляю звук на магнитоле. Салон наполняют звуки бас-гитары, заглушая безрадостные мысли. Телефон дребезжит входящим сообщением. Беру его в руку и мажу взглядом по экрану. Мартышка.

Блокирую экран, игнорируя сообщение. Знаю я, о чем нам надо поговорить. Снова заведет свою любимую песню о том, какая я трусливая идиотка. Спасибо. За три недели наелась.

Марта – единственная, кому я рассказала всю правду, выбив из нее клятву молчать. Угрожая в противном случае свернуть ее тонкую лебединую шею. Обещание она держит. К Ярославу с новостями не бежит. Зато ежедневно выносит мозг мне. Получается у нее это настолько мастерски, что последние три дня я просто-напросто ее игнорирую.

Дожила.

Вперив взгляд в служебный вход ледового, отстукиваю пальцами по коленке незамысловатый мотив хита из девяностых и жду появления Димки. Он появляется ровно через двадцать минут после моего звонка.

Я снимаю блокировку замков и тянусь к ручке двери, чтобы выйти из машины и помочь ребенку загрузить спортивную сумку в багажник. В последний момент торможу себя. Остаюсь сидеть на месте, когда вижу, что сын не один.

Сердце запинается и начинает лететь во сто крат быстрее. Широким шагом, нога в ногу, Димка пересекает парковку в компании… Ярослава.

Я забываю, как дышать. Забываю, как моргать. И как двигаться, тоже забываю. Напрягаясь каждой клеточкой. Подбираясь каждым нервным окончанием. Сижу каменным изваянием и смотрю во все глаза на Ремизова в черном спортивном костюме и светлой расстегнутой парке. Одна его рука в кармане спортивных штанов. Вторая сжимает связку ключей.

Они быстро перекидываются какими-то фразами, стремительно приближаясь к моему «жуку». А все, что могу делать я, – глупо хлопать ресницами, пялясь на того, кого потеряла. На его сильно отросшую щетину: словно за все эти три недели Яр ни разу не брился. На красные щеки, которые кусает декабрьский морозец. И растрепанные на ветру русые волосы, заметно отросшие с момента нашей последней встречи. Неухоженность делает его внешность немного дикой. И эта первобытность, черт побери, возбуждает. Сильнее, чем мне бы того хотелось. Больно от мысли, что нынче я не имею права так на него реагировать и смотреть. И это был целиком и полностью мой осознанный выбор.

Я. Тебя. Люблю. Слышала?

Его голосом. В моих ушах. Я зажмуриваюсь. Делаю вдох. И снова открываю глаза. В сердце раскаленные угли. Становится еще больнее, когда Ремизов перехватывает Димкину сумку, а на его правой руке бликует обручальное кольцо. Он его не снял. И я. Тоже не сняла. И сейчас нервно покручиваю его на безымянном пальце.

А мужчины уже у машины. Проходя мимо, Ремизов едва ли мажет взглядом по моему лицу через лобовое стекло. Задерживается не дольше, чем на один удар сердца, и тут же отворачивается. Будто ему даже смотреть на меня невыносимо. Хотя, наверное, так оно и есть. Сомневаюсь, что он часто в этой жизни признавался женщинам в любви. А уж посмевшая проигнорировать его признание и подавно – единственная и неповторимая… дура.

Яр обходит «жук» и стучит по крыше. Я, не сразу сориентировавшись, жму на кнопку. Багажник с тихим жужжанием открывается. Сижу в полнейшей растерянности. Слышу, как приземляется в салоне сумка сына с униформой. И Димкино же:

– Я послезавтра обязательно приду на игру.

– Буду рад, – пронзает стрелой низкий родной голос. – После игры заскочим в пиццерию, а потом я подкину тебя до дома. Договорись с мамой.

– Заметано.

– Если что, я на связи, Дим. В любое время дня и ночи.

– Принято.

Я вижу в зеркало заднего вида, как Яр с Димкой обмениваются рукопожатиями, прощаясь. Душу в себе желание выскочить из машины и… И что, Ава? Дальше-то что? Правильно, ничего. Потому что ты трусиха, которая даже разойтись не может достойно и по-человечески.

Остаюсь сидеть на месте.

Сижу, когда дверь с пассажирской стороны открывается. И когда мимо снова мелькает мощная фигура Ремизова, который, не оглядываясь, направляется к своему внедорожнику.

Сижу, когда Димка устраивается рядом и спрашивает:

– Ну что, мы едем?

И даже, когда «Ровер» Яра выезжает с парковки, я просто сижу. И выгляжу, должно быть, очень жалко, потому что слышу от сына:

– Он передавал тебе привет.

– Что? – переспрашиваю, встрепенувшись. – Правда?

– Нет, – пожимает плечами Димка, – но ты же знаешь: если бы ты захотела с ним поговорить, то могла бы позвонить. И Яр взял бы трубку, мам. Сто пудов. Он тоже скучает.

М-да. Жалкая – это мое перманентное состояние нынче.

– Пристегни ремень, – бросаю недовольно, заводя двигатель.

Тоже скучает…

– Родитель, слушай, а ты же не будешь против, если я завтра схожу к Яру на игру? А потом он меня довезет до дома.

– Конечно, не против, Дим. То, что мы разошлись, не значит, что я буду запрещать вам видеться и общаться.

– М, а если, чисто теоретически, я когда-нибудь захочу остаться у него с ночевкой?

Я пожимаю плечами. А что еще я могу на это ответить? Ярослав стал для Димки важным человеком. Отчасти даже отцом, которого у моего сына никогда не было. Имею ли я право лишать его этого? Сомневаюсь. А из Ярослава вышел бы действительно отличный папа.

– Если Ремизов не против, развлекайтесь, – бросаю и давлю на педаль газа.

До дома мы плетемся полтора часа. Едем медленно. Преимущественно от того, что я в полном раздрае и далека мыслями от дороги. Оставляя машину во дворе, мы с сыном заглядываем за продуктами в новый, открывшийся по соседству с нашим домом супермаркет. Долго бродим между полок, будучи не в состоянии решить, что готовить на ужин. В итоге уходим с бутылкой молока, сойдясь на том, что сегодня объявим «день доставки».

Отвлекая себя от мыслей о растрепанном и таком родном Ремизове, мы с Димкой всю дорогу до квартиры обсуждаем, на чем сегодня остановить выбор: морепродукты или мясо. И удивленно переглядываемся, когда, открыв ключом дверь в квартиру, видим на пороге маленькое, грозно гавкающее существо на четырех коротких лапах.

– О, Питти! – радостно хохочет мой ребенок, подхватывая возмущающегося нашему появлению французского бульдога сестры. Которая…

– Тада-а-ам! – выскакивает из кухни с улыбкой от уха до уха.

Это что еще за, блин, «тадам» такой?

Я вопросительно заламываю бровь.

– Не смотри на меня так, – крутит пальчиком с черным маникюром у меня перед носом Марта, отбирая зажатую у меня в руках бутылку молока, – неужели ты действительно думала, что можешь три дня подряд игнорировать свою единственную, горячо любимую сестренку и не понести за это никакого наказания? Спешу огорчить: нет, не можешь.

Я стягиваю с шеи шарф и закатываю глаза:

– О чем я точно не подумала, так это о том, что надо было отобрать у тебя дубликат ключей, чтобы таких «тадамов» не случалось.

– Да, я тоже рада тебя видеть, сестренка!

– Чувствуй себя как дома.

Выражение «вы не ждали нас, а мы приперлися», ушедшее в народ благодаря легендарному отечественному сериалу, сегодня заиграло для меня новыми красками.

Что ж… очаровательно.