Глава 15 · Награда за предательство

Несколько часов тому назад мы расстались с отрядом вольных стрелков Алана Уилларда. После штурма города, где я вдоволь насмотрелся на зверства, творимые солдатами из вольных отрядов, мысль о том, чтобы заключить контракт хотя бы на один рейд, отпала сама собой. Если я привык к тараканам и крысам, то в отношении подлости человеческих поступков моя брезгливость никуда не делась. Я мог убить в схватке, но зарезать человека, защищающего своё добро, не мог. И от души надеялся, что не скоро смогу. К тому же связывать себя по рукам и ногам обязательствами мне не хотелось, так как рано или поздно наши пути с отрядом должны были разойтись. Исходя из всего этого, я просто стал выжидать, когда какой-нибудь из вольных отрядов отправится в поход в нужном мне направлении.

Таким оказался отряд Алана Уилларда. До нашей встречи я видел этого командира мельком, зато много слышал о том, что он хладнокровен и расчётлив в бою, к тому же хитёр, как лиса, и силён, как бык. Мы встретились с ним в таверне, где я предложил ему свой маленький отряд в качестве солдат, но не на основе договора, когда наёмнику платят за каждый день его службы, а за часть добычи, полученной в совместном бою. Уиллард с нескрываемой радостью принял моё предложение и сказал, что слышал обо мне и Джеффри, как о хороших бойцах. Да и таланты китайцев за это время проявились в достаточной степени, снискав им славу даже среди отъявленных головорезов и драчунов, какими были вольные стрелки. О Ляо заговорили после двух поединков, по окончании которых его противников отнесли на кладбище. Лю, с моего разрешения, открыл, если так можно выразиться, пункт скорой медицинской помощи для больных и раненых. Его вежливое обхождение и умелое лечение скоро сделали его популярным лекарем в военном лагере. Сначала среди солдат, а затем и среди горожан. Лечил он, естественно, за плату, но лечил хорошо, что и стало ему рекламой. Чжан продолжал держаться в стороне от всего, что касалось войны, выполняя обязанности слуги, а свободное время полностью отдавал тренировкам. Посмотреть на тренировки китайцев приходили толпой. Мы с Джеффри, чтобы не смущать умы, пустили слух, что это ритуальные танцы их народа, но потом по лагерю прошёл новый слух: дескать, желтолицые вызывают таким образом злых духов. Следующим вечером на тренировку явилось два десятка пьяных солдат, чтобы разобраться с китайцами. Раньше, случись такая ситуация, они бы сбежали или дали безропотно себя избить, но теперь у них был хозяин, поэтому драка состоялась по всем правилам. По её окончании часть солдат пришлось уносить, остальные, из оставшихся на ногах, тоже выглядели не лучшим образом. Слух о вызываемых китайцами демонах пропал, зато вместо него разнеслась молва о непобедимости Чжана, как кулачного бойца. Именно он произвёл наибольшее впечатление не только на забияк, которым он свернул челюсти или поломал рёбра, но и на многочисленных зрителей. Так как из всех развлечений в лагере были только шлюхи, вино и игра в кости, то сильный кулачный боец оказался для солдат приятным сюрпризом. Один за другим Чжана стали вызывать на бой другие известные кулачные бойцы. Недели две в лагере царил своеобразный праздник, пока выбитые челюсти и сломанные руки и ноги признанных силачей не свели к нулю желающих померяться силой. Так слава и звание непобедимого бойца остались за Чжаном.

А в общем, я получил то, что хотел. Теперь у меня было имя, пользующееся определённой известностью среди солдат и наёмников.

Две недели мы провели в походе вместе с вольными стрелками. В память навсегда врезалась встреча с отрядом восставших крестьян.

В тот день мы двигались, как обычно, в походном порядке. Впереди и по бокам повозок с запасом еды, котлами и палатками шли латники и лучники, составлявшие основную часть вольного отряда, а в арьергарде ехал конный отряд, в котором находились и мы. Тяжеловооружённые латники являлись гордостью Уилларда, так как ни у одного из командиров вольных отрядов не было тяжёлой конницы. Пейзаж был до боли стандартным и унылым: рощи с прогалинами, заросшими кустарником, впереди — полусгоревшая деревня, вокруг неё — виноградники и заброшенные поля. Не успели мы проехать деревню, как увидели дым множества костров. Командир только успел отдать приказ остановиться, как нас заметили. Пока Уиллард думал, не зная, на что решиться: прорываться с боем или отступить, лагерь повстанцев пришёл в движение. Время выбрать позицию крестьяне нам просто не дали, толпой направившись к нам. Там было не менее тысячи человек, и получалось, что на одного вольного стрелка приходится как минимум пять крестьян.

Алан начал отдавать офицерам распоряжения для построения. Затем отозвал меня в сторону и сказал:

— Сэр! Приказывать я вам не могу, но очень прошу стать на время этого боя командиром у латников. Им придётся принять основной удар. Они, как и я, много слышали о вашей храбрости, сэр! Ваше присутствие в их рядах придаст им сил и мужества!

Это была грубая лесть, мы оба это понимали, так же как понимали и то, что откажись я от такого предложения, все будут смотреть на меня, как на труса. С другой стороны, это было распространённой практикой в армиях того времени — назначать надёжных офицеров над группами солдат в наиболее уязвимых точках линии обороны или атаки.

— Хорошо, Алан. Пусть будет так.

— Благодарю вас, сэр!

Латники перекрыли дорогу, ведущую через деревню, оградив свои фланги развалинами домов. Мы стояли не плотной шеренгой, а россыпью. Это было сделано для того, чтобы затем быстро пропустить сквозь свои ряды стоявших перед нами лучников. Тяжёлая конница из тридцати всадников, к которым присоединились Джеффри, Хью и Ляо, находилась пока в тылу, прячась за развалинами домов. По замыслу нашего командира, она должна была в нужный момент переломить ход сражения.

Толпа крестьян остановилась неподалёку от нас. Худые и грязные, в лохмотьях, с запавшими глазами на истощённых лицах, восставшие смотрелись как армия живых мертвецов из фильма ужасов. В их глазах пылал огонь голодной ненависти. Увидев его, я тут же поверил в слухи о каннибализме среди французских крестьян, которые до этого считал сказками. Несколько томительных минут толпа уродливых и страшных в своём безумстве людей стояла, сжимая в руках, более похожих на птичьи лапы, оружие, переделанное из крестьянского инвентаря. И вот наступил миг, когда толпа качнулась и, сорвавшись с места, бросилась на нас с рёвом, в котором не было ничего человеческого.

— Давайте, парни! — откуда-то сбоку заорал Уиллард. — Усмирите это вонючее быдло!

Только он это выкрикнул, как воздух наполнился смертельной музыкой боя: беспрерывно загудели спускаемые тетивы, тонко запели стрелы. Туча добрых английских стрел пронзила воздух. Промахнуться было невозможно. Одни повстанцы замертво падали на землю, другие, раненые, пытались подняться, но уже в следующее мгновение оказывались затоптанными следующими рядами атакующих крестьян. Эти жалкие человеческие огрызки, ничего не видя вокруг, полностью отдались дикой злобе, клокотавшей в них. В их сердцах не было страха, одна лишь сжигающая их ненависть. Только поэтому, несмотря на бьющие в упор стрелы, повстанцы продолжали катиться на нас, правда, скорость их продвижения резко упала из-за множества трупов собратьев. Острия стрел с глухими чмокающими звуками вонзались в незащищённую плоть, вырывая из чёрных провалов ртов крики боли. Кровь из ран била такими фонтанами, что мне казалось, что ещё чуть-чуть, и долетит до нас. Вся дорога перед нами была завалена ранеными и мертвецами, а грязная, дикая и неуправляемая толпа, завывая, всё так же продолжала нестись на нас. Они были уже совсем близко, когда лучники в последний раз выпустили стрелы, развернулись и побежали, просачиваясь между нами. Надежда, что эти чёртовы крестьяне образумятся и отступят под градом смертоносных стрел, испарилась в то самое мгновение, когда мы остались наедине с этими выходцами из ада.

— Сомкнуть ряды! — заорал я, надсаживаясь. — Надо сдержать этих помойных крыс во что бы то ни стало! Сдержим их первый натиск — считайте, парни, что победа за нами!

Дорогу мы перекрыли двумя рядами, но сумеют ли латники справиться с озверевшей толпой? Правда, часть лучников, проскользнув за наши спины, сменила луки на мечи, топоры и колотушки, образовав, таким образом, третий ряд. Большая же часть стрелков должна была обойти крестьян и напасть на них с флангов, вместе с конницей. Таков был основной план Уилларда.

Стоя с мечом в руке, я смотрел в безумные глаза и чёрные провалы ртов, широко раскрытых в диком крике, и думал только одно: «Звери! Нелюди! Они же не убьют, а сожрут нас заживо!»

Эта мысль привела меня в такое смятение, что мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не удариться в слепое бегство, и следующей мыслью стала горячая просьба: «Господи, пронеси!»

— Да поможет нам святой Георгий! — где-то за нашими спинами закричал Уиллард.

Его крик заставил меня вспомнить о моей роли командира и в свою очередь заорать:

— Держаться крепко, парни! Ни шагу назад!

Похоже, жажда крови и желание кратчайшим путём добраться до наших глоток поглотили остатки разума повстанцев, заставив их ринуться всей толпой по узкой дороге, идущей между развалинами домов, на нас. Тяжёлые мечи взметнулись и упали, снова взметнулись, окрашенные кровью, и снова упали. Я успел ударить в третий раз, когда чёрная и вонючая толпа подступила настолько близко, что мне оставалась только одна возможность сражаться — наносить короткие колющие удары, отражая ответные удары щитом. Пусть они были слабы от голода и вместо доспехов носили лохмотья, а в руках вместо настоящего оружия держали обломки кос, но их презрение к смерти и жажда крови компенсировали это. Оглушённый лязгом и скрежетом железа, криками и стонами, пропитанный потом и смрадом давно немытых тел, я перестал ощущать себя человеком, превратившись в такого же, как и они, зверя. Вспыхнувшее желание убивать, рвать их на части было настолько сильно, что я не мог просто инертно защищаться — мне хотелось рубить их неистово, чувствовать, как под лезвием хрустит кость, как эти помойные крысы захлёбываются собственным криком и кровью.

Эта вспышка словно влила в меня новые силы. Если до этого я только сдерживал натиск, то теперь подался вперёд и ударил щитом в лицо крестьянина, пытавшегося просунуть ржавое лезвие ножа в забрало моего шлема. Тот с криком отлетел в толпу, заставив отшатнуться ещё пару человек. Свободного пространства стало больше, чем я не замедлил воспользоваться. Резко ударил мечом сплеча наискосок, задев сразу двух крестьян. Один из них рухнул на колени с диким воем, прижимая ладони к лицу, залитому кровью. Второму мой клинок располосовал руку. Повстанец попытался закрыться самодельным копьём от моего следующего удара. Но дерево плохая защита от закалённой стали: меч разрубил сначала копьё, а за ним череп его владельца. Мой клинок, не переставая, взлетал и опускался на головы и плечи повстанцев. Я уже не убивал их, а давил, как клопов, разбрызгивая вокруг себя их кровь и ненависть.

Вот ещё один повстанец подался назад, ловя широко раскрытым ртом воздух и зажимая руками располосованный живот, чтобы не дать вывалиться внутренностям, — этому хватит. Другой получил колющий удар в лицо и теперь, лёжа на земле, визжал от боли — добавить. Только я прикончил его, как звуки боя разрезал клич, подхваченный множеством голосов:

— Святой Георгий!

Я продолжал убивать врагов, пока не понял, что плотная толпа, сквозь которую приходилось с таким трудом прорубаться, редеет, да так быстро, что мне приходится уже не стоять на месте, а двигаться, чтобы достать очередного мятежника мечом. Рука замерла на взмахе, потом медленно опустилась. Я стоял, наблюдая, как в панике разбегаются во все стороны крестьяне под ударами копий и мечей тяжёлой конницы. Мощные кони втаптывали в землю человеческие тела, а мечи всадников быстро и резко опускались, рубя бегущих, чтобы затем снова взметнуться, разбрызгивая вокруг себя алые капли крови. Лучники, высыпав из-за домов, прицельно били в спины бегущим крестьянам, громко хвастаясь друг перед другом своим мастерством. Только сейчас я окончательно понял, что мы победили. Меч и щит сразу стали настолько тяжёлыми, что впору было удивляться, как я их до сих пор удерживал в руках. Посмотрел по сторонам — везде трупы и кровь. Среди многочисленных трупов крестьян лежали тела солдат вольного отряда — латников и лучников. Латники, от которых осталось чуть больше половины, с остервенением добивали раненых повстанцев, мстя за свой страх и убитых товарищей. Вновь перевёл взгляд на убегающих крестьян. Всадник, похожий на Джеффри, догнал одного из них и ударил мечом по голове. Дорога была усеяна трупами, из которых торчали заляпанные красным стрелы с белыми гусиными перьями.

Кровь. Везде кровь.

Я поднял голову к небу, и на какое-то мгновение мне показалось, что даже оно забрызгано кровью. Меня так затрясло, что пришлось опереться на меч, воткнутый в землю.

Алан Уиллард, узнав, что мы уходим от него и идём своей дорогой, дважды пытался уговорить меня остаться в его отряде. При втором разговоре он предложил мне стать его помощником. Это свидетельствовало о многом, так как на этот раз речь не шла о моём небольшом отряде, а лично обо мне. Похоже, я сумел обратить на себя внимание такого признанного бойца и командира, как Уиллард. Это не только польстило мне, но и заставило засомневаться в правильности моих действий. Нет, мне не нравилось грабить и убивать, хотя я не мог не признать, что этот способ получения денег, применяемый повсеместно, более короткой дорогой ведёт к сундуку с золотом, чем путь того же торговца. К тому же, став сильным бойцом, я вернул себе уверенность. Правда, в отличие от прежнего Евгения Турмина, она основывалась не на хорошей реакции и крепком кулаке, а на профессионализме солдата-наёмника. Я хорошо знал расценки найма, знал о европейских войнах, мелких и больших, знал имена наиболее успешных полководцев. Стал немного разбираться в тактике и стратегии ведения сражений, штурме и осаде городов, засадах и стычках, поднабрался знаний о геральдике и этикете. Старался поддерживать физическую форму, а ежедневные тренировки с оружием стали для меня такими же необходимыми, как еда и сон. Помимо меча и боевой секиры, я научился недурно владеть палицей и всеми её разновидностями. В стрельбе из арбалета также мало кому уступал — мои стрелы метко били в цель. «Козью ножку», по моей убедительной просьбе, мои люди пока хранили в тайне. Также не забыл я и о кармане, которых в эти времена ещё не было. В большинстве моих одежд имелся один, а то и два потайных кармана. Письмо аббата постоянно находилось при мне, кочуя из одного потайного кармана в другой.

Было время, когда я долго и мучительно размышлял, что мне делать с деньгами. Решение мне подсказал мой бывший пленник, барон Анри де Грен. В последний вечер перед его отъездом мы сидели за кувшином вина. Я уже получил выкуп и поинтересовался:

— Анри, а как вам доставили деньги? Ведь это риск, особенно в такое опасное время.

— А мне их и не доставляли. Просто привезли банковскую расписку, которую я обменял на наличные в Бордо, в банковской конторе. Мои деньги лежат в одном из итальянских банков.

Я задумался. Всё выглядело довольно просто, но в то же время — сомнений хоть отбавляй! Банк лопнет, банкир с моими денежками убежит в дальние края. А ещё: вдруг возьмут деньги, а в другом месте выдавать откажутся? Типа расписка поддельная или кому отдавал, с тем и разбирайся. Свои сомнения тут же высказал барону.

— Да. Разориться банк или торговый дом может, но чтобы просто так взять и не выплатить по денежной расписке — такого ещё не бывало! У итальянских банкиров репутация превыше всего! Мой друг, могу поведать вам интересную историю…

Из его рассказа я узнал, что его дальний родственник, тоже барон, как-то раз взял денежную ссуду у одной известной итальянской компании, а затем отказался отдавать деньги. Спустя месяц в ворота его замка постучался гонец. Он привёз буллу об анафеме, подписанную самим папой, а также предложение итальянского дома: анафема будет снята, если тот отдаст долг со всеми процентами. Через два месяца барон, очень богобоязненный человек, привёз и отдал всё до копеечки.

На следующее утро, сопровождаемый телохранителем, я сдал почти все наличные представителю одного из итальянских банкирских домов, а вместо них получил заверенную подписями и печатями денежную расписку.

Весна разбудила землю, нежная зелень листвы покрыла деревья, на лугах пробилась молодая трава. На живых изгородях появились белые кружева цветов, в ивняке возле речек засуетились зимородки.

Наш маленький отряд, ведомый проводником Гуго Марешалем, уже очень долго ехал по просёлочной дороге, которая тянулась среди болот, лесов и холмов. Нам никто не встречался — эти места теперь были пустынны. Сожжённые деревни… Развалины замков… Поломанные ограды, заросшие лебедой поля, сожжённые мосты — куда ни посмотришь, всюду следы разрушений и грабежей. Эта мрачная картина навевала печаль. И не только на меня — все были угрюмыми и молчаливыми от вида опустошённого края. Только ближе к вечеру на горизонте показался силуэт церкви, неподалёку от которой высились зубчатые стены замка. Похоже, в этом мёртвом краю всё же сохранились островки жизни.

Я уже думал, что так и не увижу сегодня людей, но у заброшенного поля, среди зарослей лебеды и чертополоха, рядом с густым кустарником, показались шалаши из палок и веток, больше похожие на курятники, чем на человеческое жильё. Рядом с ними копошились жалкие фигурки.

Вскоре мы вновь увидели таких же людей. Впрочем, нет, это были не люди, а тени. Тонкие, чёрные, изломанные жизнью тени. Когда мы приблизились, они выпрямились и застыли на тех местах, где находились. Сутулые, костлявые до такой степени, что кожа лежала прямо на костях, эти жалкие подобия людей смотрели на нас, тяжело дыша, с ужасом в глазах. Было невозможно понять, кто из них мужчина, а кто женщина — все они были одеты в бесформенную одежду из мешковины. После кровавой схватки с крестьянским отрядом отношение к этим беднягам у меня было двойственное. С одной стороны, сердце щемило от жалости к этим людям, которых довели до скотского состояния, а с другой — мне никогда не забыть то желание убить, которое полыхало чёрным безумным огнём в глазах таких же крестьян, как и эти. Я ничуть не сомневался в том, что будь победа на их стороне, меня ждала бы мучительная смерть. И всё же я не смог проехать мимо них просто так. Придержав лошадь, запустил руку в кошелёк и бросил под ноги беднягам горсть мелочи. Жалкие человеческие тени тут же кинулись подбирать деньги, а затем снова замерли, устремив на меня мутные, ничего не выражающие взгляды. Попробовал высмотреть в них огонёк голодной ненависти, как у тех повстанцев, но не нашёл даже отблеска. В них не было ничего. Одна пустота.

Ещё довольно долго наш отряд ехал всё по такой же разорённой местности. Солнце садилось, деревья отбрасывали на дорогу длинные тени. Такими безрадостными и опустошёнными выглядели вокруг нас земли, таким убогим и редким было жильё, что я начал сомневаться, выведет ли нас проводник к постоялому двору, как обещал. Джеффри и Хью уже с откровенной злобой стали поглядывать на унылую фигуру Марешаля, бредущего по обочине. Ловя на себе их взгляды, француз вжимал голову в плечи.

— Где. Твой. Двор?! — мой телохранитель даже не спросил, а словно отлил в металле каждое слово.

— За этой деревней, не более одного лье пути, добрый господин! — Гуго знал английский. — Не больше! Клянусь Девой Марией! — в его голосе был испуг.

Деревня? Где он её видит?

Я напряг зрение. И вдруг заметил её. Хижины были настолько приземистыми, что их стены и крыши с потемневшей от старости соломой почти сливались с серой, комковатой, заросшей сорняками землёй.

Наконец просёлочная дорога вывела нас на широкий торговый путь, и вскоре мы увидели вдалеке приземистый белый дом.

— Клянусь святыми апостолами! Постоялый двор! — закричал Джеффри. — А то я уже начал присматривать для тебя, Гуго, подходящее дерево! Если нам просто повезло, то тебе, парень, повезло вдвойне! Ха-ха-ха!

Его смех подхватил Хью, а за ним, после перевода Лю, стали смеяться китайцы. Француз окинул их по очереди взглядом, весьма далёким от доброжелательного, и, отвернувшись, сплюнул на дорогу.

Гостиница «Золотой павлин» никак не соответствовала своему пышному названию, напоминая мне своим видом строительный барак. Из окна торчал шест с привешенным к нему большим пучком остролиста. Этот длинный, сложенный из массивных, плохо выбеленных брёвен дом встретил нас довольно неприветливо. Никто не открыл дверь и не выбежал на крыльцо, чтобы встретить гостей. Да и у коновязи не было ни одной лошади.

Боятся, что ли? Впрочем, война есть война. Но если так, то зачем держать постоялый двор?

— Хью, разберись!

Арбалетчик подъехал к двери.

— Эй, кто тут есть?! — крикнул он по-французски и стал стучать в дверь кулаком в кольчужной перчатке.

Через некоторое время дверь медленно приоткрылась. Сквозь узкую щель на нас смотрела худая и унылая физиономия.

— Ты чего уставился?! — тоже по-французски заорал Джеффри. — Принимай гостей!

Слуга испуганно отпрянул и открыл дверь шире. Спешившись, мы прошли мимо него в длинное и низкое помещение. Оно было почти пустым, если не считать сидевших за дальним столом двух человек с глиняными кружками в руках. Грязные, нечёсаные волосы, сосульками свисающие на их замурзанные физиономии, не давали рассмотреть их более подробно. Впрочем, я и не собирался их рассматривать. Наши взгляды на миг встретились — и разошлись. Французы уткнулись в свои кружки, а я огляделся. На огне очага, выложенного из камня, стоял котёл, а вот ни ветчины, ни колбас, обычно висевших над стойкой хозяина, как и связок лука и чеснока вместе с пучками пахучих трав, здесь не наблюдалось. Впрочем, это тоже можно было списать на разорение местных земель и на войну.

Затем мой взгляд переместился на хозяина постоялого двора. Полная, мясистая физиономия с красным носом, отвислыми щеками, как у бульдога, и узкими глазами-щёлочками вызвала у меня чувство брезгливости и настороженности. Хозяин, видимо, понял, что не произвёл на меня хорошего впечатления, и тут же скорчил на своём лице подобие улыбки.

— Мишель Легран, к вашим услугам, господа! — голос его был гулким и низким, словно шёл откуда-то из нутра. — Вино, сидр! Мясная похлёбка! Есть немного копчёного мяса и колбасы! К сожалению, выбор не велик. Разруха и голод не обошли моё скромное заведение. Если останетесь ночевать, прикажу слуге приготовить вам комнаты.

— В таком случае, готовь комнаты сразу! Я устал и хочу отдохнуть. Туда же принесёшь вино и мясо.

— И живее, толстобрюхий! — прикрикнул на него Джеффри. — Мой хозяин не тот человек, которого можно заставлять ждать!

Я решил, что тут и без меня обойдутся. Повернулся, чтобы идти в свою комнату, и увидел, как проводник быстро взглянул на хозяина постоялого двора, словно подавая какой-то сигнал. Хотя мне могло и показаться… Я желал только одного: вытянуться на кровати и лежать, лежать…

Дверь в комнату предупредительно открыл мне всё тот же унылый слуга. Там стояли три кровати с соломенными тюфяками. Выбрав крайнюю, завалился на неё. Лёжа в блаженной истоме, вполуха слышал голоса из-за двери. Я уже дремал, как вдруг голоса зазвучали громко и резко. Судя по всему, Хью зацепил французов, сидевших в зале. В перебранку тут же вплёлся голос хозяина, пытавшегося успокоить разозлившегося арбалетчика. Вскоре всё стихло. Как я понял, хозяин унял гнев Хью кружкой доброго вина.

И тут у меня внутри закопошился червячок. Что-то было не так. Это довольно невнятное ощущение никак не желало уходить.

Вскоре дверь открылась, и на пороге показался слуга с деревянным подносом в руках. На нём лежали ломти хлеба и мяса, круг колбасы. За его спиной стоял Джеффри с кувшином вина и кружками. Слуга опустил поднос на табурет возле моей кровати и осторожно, ступая чуть ли не на цыпочках, выскользнул из комнаты. Джеффри поставил на поднос вино и кружки и, вернувшись к двери, задвинул засов. Потом сел на соседнюю кровать и, сказав, что китайцев, Хью и проводника поселили рядом, принялся наливать вино. Я всё пытался понять, что меня так задело, пока ворочающийся в моей душе червячок не превратился в подобие назойливой мухи.

— Тебя только за смертью посылать, Джеффри! — раздражённо сказал я. — Чего ты столько времени копался?!

Телохранитель бросил на меня виноватый взгляд и стал оправдываться:

— Так это всё наш полоумный арбалетчик! Ему, видите ли, те французы не понравились. Ну, пьют парни, так пусть пьют. Ведь не мешают же…

— Стоп! Точно. Они.

Джеффри только собрался вручить мне кружку с вином, но тут замер и удивлённо посмотрел на меня.

Я, наконец, понял, что меня насторожило. Обычно посетители-французы, когда мы входили в таверну, старались как можно быстрее исчезнуть, чтобы не нарваться на неприятности. Но не эти.

Странные люди. Глухое место. Постоялый двор среди выжженной и разорённой земли.

Свои подозрения я тут же вполголоса изложил Джеффри. Тот подумал и сказал:

— Да. Несколько странно. Но что они могут против…

Я прервал его жестом и ткнул пальцем в кружку с вином, которую он продолжал держать в руке:

— Отрава. Или сонное зелье.

— Дьявол!

— Тихо.

— Понял. Как я не подумал? Да им всем перерезать глотки!

— Я сказал: тихо. Ты пил вино?

— С хозяином. Из одного кувшина. Но не вино, а сидр.

— Он точно тоже пил?

— Ну да.

Показалось… или у меня уже крыша едет? Но не резать же людей только потому… Хм. До темноты немного осталось. А там видно будет.

— Неплохое вино! — сказал я громко. — Тебе как, Джеффри?!

Несколько секунд он недоумённо смотрел на меня, пока не сообразил:

— Да, мой господин! Будете ещё?

— Наливай! Чтобы спалось лучше!

…Когда я уже пришёл к мысли, что у меня начала развиваться шизофрения, дверной засов зашуршал, отодвигаемый, похоже, тонким ножом. Дверь приоткрылась. На фоне неяркой полоски света в неё просунулась чья-то голова. Разбойник постоял, вслушиваясь в наш храп, затем осторожно открыл дверь шире и снова замер в ожидании. Выждав немного, он уже уверенно перешагнул через порог и отошёл в сторону, освобождая проход второму убийце. Если у первого я в руках ничего не увидел, то у второго была окованная железом дубина с шипами, тускло отразившая свет факела за спиной убийцы. Этот факел держал в руке хозяин постоялого двора — его туша выросла на пороге. Такого освещения вполне хватало, чтобы превратить всех троих убийц в превосходные мишени. Чуть приподняв арбалет, лежавший до этого у меня на груди, я спустил курок. Стрела, ударив в первого головореза, отбросила его на стену. Не успел он захрипеть, как стрела телохранителя пробила горло второму убийце с дубинкой. Хозяин гостиницы остолбенел. Только когда Джеффри вскочил с кровати с мечом в руке, Легран тяжело развернулся, собираясь бежать, но успел сделать только несколько шагов, когда клинок на треть вонзился ему в поясницу. Он зарычал и упал, факел покатился по полу. Я вылетел вслед за Джеффри, поднял факел и бросился к соседней комнате. Только я успел остановиться у открытой двери, как из темноты, лежащей за порогом, на меня прыгнул слуга Леграна с ножом в руке. И напоролся грудью на мой клинок. У него ещё хватило сил, чтобы замахнуться, но тут взгляд его остановился, и рука с ножом опустилась. Я сбросил разом обмякшее тело с меча и закричал в темноту комнаты:

— Выходи, Гуго! Дважды повторять не буду!

— Добрый господин, пощадите! В монастырь уйду! Клянусь Девой Марией!

— Я сказал: выходи! — зло рявкнул я.

Послышались осторожные шаги. Затем из темноты вылетел и упал мне под ноги большой нож. Я бросил на него взгляд: не обагрён ли тот кровью? Клинок был чист. С сердца прямо камень упал. Уф! На какое-то мгновение я почувствовал себя почти счастливым. Затем в проёме показалась фигура проводника. Его тело сотрясала крупная дрожь, а в глазах стоял неприкрытый страх. Я был готов его убить сразу же, но как только увидел его в виде трясущегося студня, ярость схлынула, оставив после себя отвращение и брезгливость.

— На пол, падаль! Мордой в пол! Ноги расставь! Шире! Руки за голову! Дёрнешься — убью!

Я даже не осознавал, что копировал команды полицейских из стандартного боевика. Повернулся к Джеффри. Там, судя по стонам, шла беседа на столь любимую моим телохранителем тему. Я уже хотел его окликнуть, но тот сам встал с колен со словами:

— Ну, смотри, тварь, если обманул про тайник…

Я перебил его:

— Это потом! Пригляди за этим уродом, а я посмотрю, как там наши.

Оказалось, что братья спят крепким сном, так же как и Хью. Я вышел из комнаты.

— Всё хорошо, господин?

— Их опоили сонным зельем. Вот же змеиное гнездо!

— Тут хозяин поделился со мной секретом. Пока он не умер, надо проверить, не обманул ли он меня. Я могу посмотреть…

— Да иди уж, добытчик!

Телохранитель расплылся в улыбке, а уже в следующую секунду бежал к стойке. Я посмотрел на лежащего на грязном полу проводника, который пытался сдержать дрожь.

Трусливая падаль!

Врезал ему сапогом по рёбрам. Он взвыл и попытался свернуться клубком, но я заорал:

— Лежать, сволочь! Ещё раз дёрнешься — убью!

Вернулся Джеффри:

— Вроде правильно хозяин место указал.

— А Легран стонать перестал…

— Сдох, собака, наверно. Что с предателем будем делать?

— Пока ничего. Утром… когда китайцы проснутся, приколотите его язык к входной двери!

— Отдельно от хозяина?

— Нет! Вместе с ним! А пока свяжи его! И спать!

— Я позже, господин. Уж очень хочется посмотреть, что наш любезный хозяин Мишель Легран напихал в свой тайничок!

— Хорошо, разбирайся с этим. Я пошёл спать.

— Господин! Вы смотреть будете на предателя или… после… вас разбудить?

— Без меня не начинать!

Я сказал эту фразу без напряжения или сомнения. Этот человек сознательно обрёк нас на смерть и должен за это ответить.

Лёг на кровать, но возбуждение после схватки не дало сразу заснуть. Я думал, что только что убил двух человек и обрёк на муки ещё одного. Я изменился, да и как можно остаться прежним, когда вокруг люди, не задумываясь и не терзаясь сомнениями, режут друг другу глотки. При этом они нередко бывают счастливы, вытирая свой клинок об одежду убитого ими человека. Некоторое время я ещё пытался определить критерии, которых нужно держаться, чтобы не превратиться в чудовище, но в конце концов заснул.

Джеффри разбудил меня на рассвете. Я поднялся с кровати, умылся, но завтракать не стал. Когда телохранитель попытался мне рассказать, что нашёл в тайнике Леграна, раздражённо отмахнулся от него, как от мухи.

Казнь человека, которую я вчера задумал, сейчас уже не выглядела правым делом.

Всё! Хватит об этом! Приговорил так приговорил! Тот, кто хотел отправить нас на тот свет, должен быть наказан!

Я вышел во двор. Судя по глазам братьев и Хью, они уже знали от Джеффри, что произошло, и я не увидел в них осуждения. Наоборот!

Лю, подойдя, коротко поклонился и сказал:

— Наш милостивый господин! Мы благодарны вам от всей души! Наши жизни…

— Не надо, Лю. Хочу думать, что в подобном случае вы сделали бы то же самое для меня. Джеффри! Давай закончим с этим и поедем!

Связанный проводник стоял на коленях между Хью и Чжаном. Услышав мои последние слова, Гуго словно проснулся и резко поднял голову. Его лицо было перекошено от страха.

— Милостивый и добрый господин! Простите меня, молю! Я не знал, что делал! Это всё Легран! Этот подлый и низкий человек…

— Начали! — рявкнул я, перекрывая голос проводника.

Тот забился в руках Хью, пытаясь вырваться, и так истошно вопил, что сорвал голос и стал хрипеть. На помощь арбалетчику пришли Ляо и Чжан. Но даже им втроём пришлось поднапрячься, чтобы подтащить предателя к двери гостиницы. Там его ждал Джеффри.

— Жить! А-а-а! Я хочу жить! Молю! А-а-а-а! Жить!

Чжан склонился над ним и молниеносно ткнул пальцем в разные точки тела француза. Тот перестал извиваться, замерев в нелепой позе. Джеффри, не теряя времени, кинжалом разжал ему зубы и ухватил язык щипцами, которые нашёл в хозяйстве Леграна. Затем предателя поставили на ноги и прижали язык к дверной доске. Джеффри вопросительно посмотрел на меня. Я вздохнул и произнёс:

— Гуго, твой лживый язык завёл нас в западню, и поэтому он должен быть наказан. Ты же, наш добрый проводник Гуго Марешаль, останешься жив. Оцени моё благородство!

Эти фразы я придумал заранее. Ещё вчера они казались мне отличной речью-приговором, но теперь я не был в этом уверен. Не успел сказать последнее слово, как язык проводника был пронзён большим гвоздём с восьмиугольной шляпкой, который Джеффри пятью ударами молотка вбил в дверь. Некоторое время китайцы поддерживали Марешаля, а потом я дал команду развязать ему руки и отойти. Он тут же заскрёб ногтями по доскам двери в поисках того, за что можно ухватиться.

Я отвернулся, подошёл к лошади и вскочил в седло.

— Вперёд!

Мы ехали целый день и только к вечеру добрались до постоялого двора под названием «Серебряный кубок». Здесь у коновязи стояли восемь лошадей. Тут же на пороге появился хозяин. Вслед за ним вышел рыцарь. Золотая цепь в сочетании с золотыми шпорами, мечом и кинжалом на поясе выдавали его происхождение. Впрочем, хватало и мошенников, старавшихся сойти за дворянина. Когда подобных типов изобличали, то постепенно начинали шинковать, а отрезанные куски скармливали псам. Причём весьма старались, чтобы обманщик как можно дольше наблюдал за процессом поедания его плоти собаками. Но этот человек был явно голубых кровей. Ему тоже было интересно: кто это приехал?

Мне не хотелось ни вызова на поединок, ни массовой драки. И дело было не в страхе — я не желал терять людей просто из-за чьего-то гонора.

Но всё обошлось. Рыцари оказались из ордена госпитальеров. Они ехали на родину из Литвы, где служили вместе с тевтонскими рыцарями под началом магистра Мариенбергской обители. Их было двое, остальные оказались простыми солдатами. Шевалье Гастон д’Арманэль и Анри де Коркоран. Они кое-что поведали о себе. Когда их рассказ коснулся Руси, у меня отчего-то заколотилось сердце. Похоже, я даже разволновался, а затем засыпал их вопросами о тамошней жизни. Затем, как и положено, разговор перешёл на дам, а ещё после пары стаканов вина — на поэзию. Выпили уже достаточно, и только этим можно объяснить то, что я попросил Анри де Коркорана спеть — когда узнал, что тот музицирует и сам сочиняет песни. Француз взял что-то типа лютни и начал играть и петь. Сначала известные баллады, а затем песни собственного сочинения. Я никогда не сочинял песен, но умел брать аккорды на гитаре. Когда мне предложили что-нибудь спеть, я исполнил песню Владимира Высоцкого «Про любовь в Средние века».

Даже будучи здорово пьяным, я понимал, как странно звучит песня человека, который родится только через пять с половиной столетий. Необычной песню признали и рыцари, так же, как и мою манеру исполнения, и попросили спеть что-нибудь ещё.

«Баллада о ненависти» у госпитальеров прошла на ура. Мне пришлось исполнить её раз пять, пока доблестные рыцари не запомнили слова, а затем мы уже ревели песню Высоцкого в три глотки: