Глава 14 · Штурм города

Практически вся зима прошла в мелких стычках с французами. Солдатскую жизнь отнюдь не скрашивала промозглая погода. Разъезжающиеся копыта лошадей на мокрой траве, прихваченной морозцем, бледные от холода лица солдат… Всё это сказывалось на боеспособности и духе, как нашем, так и французов, лишая схватки азарта и ярости. И вот в самом начале весны у командира нашего отряда, Уильяма Богарта, графа Йоркширского, появилась идея, как поднять на высоту поникшее знамя английской рыцарской чести. Он решил взять город Ла-Дерьен. Как в лагере поговаривали, к этому походу графа подбили командиры двух сильных вольных отрядов. Томас Скит и Эйлвард Тимпс. Оба родом из крестьян, они имели за своей спиной по паре десятков лет непрерывных войн, которые не только не притупили их ум, но и развили данные им природой способности. Начинали свою карьеру простыми лучниками, а затем сумели разбогатеть. Другие бы на их месте давно уже купили землю или лавку в Англии, а эти вложили деньги в войну. И не прогадали. Теперь вместе они могли выставить более сотни латников и около трёхсот лучников. После клича под знамя графа Йоркширского стали около пятидесяти рыцарей. Объединив эти силы со своими тридцатью рыцарями, восемью десятками латников и тремя сотнями копейщиков, а также отрядами Скита и Тимпса, граф действительно мог рассчитывать взять город.

— …А ещё говорят, что сейчас, перед самым открытием судоходства, в Ла-Дарьене скопилось много товара. Не только из Франции, но и итальянских, и германских. Мне бы до них только добраться, уж я бы не растерялся!

Я сидел напротив говорившего, Джона Годлема, нищего рыцаря из Сассекса, за столом таверны «Серебряный дельфин». Уже пьяный, он подсел ко мне в расчёте на дармовую выпивку. Сначала я слушал историю его жизни, которая состояла из неудачной женитьбы, кучи долгов и кредиторов, уже собравшихся посадить его в тюрьму, как вдруг неожиданно для всех он подал прошение королю о зачислении его на воинскую службу. В ответ получил от короля, сильно нуждавшегося в солдатах, охранное письмо, ограждавшее его от всех юридических исков и судов, пока он служит английской короне в заморской войне. Голубой мечтой этого вконец обнищавшего дворянина был захват в плен какого-нибудь французского или бретонского вельможи, выкупа за которого хватит, чтобы выплатить все долги. Упившись вином сверх всякой меры, он сейчас рассказывал мне, как разбогатеет, когда мы возьмём этот город богатых купцов. Его слова напомнили мне о проблеме, которую я пока не мог разрешить — ехать мне в поход с графом Йоркширским или нет. Я встал под его знамя, как вольнонаёмный дворянин, желающий послужить стране, но при этом не давал клятвы верности английской короне, как тот же Годлем. Поэтому у меня было право выбора, а у того — нет. Лишний раз рисковать своей шкурой не хотелось, к тому же на днях я получил выкуп за пленника. Но было ещё кое-что. Мне хотелось зарекомендовать себя хорошим солдатом перед командирами вольных отрядов, прежде чем проситься к кому-нибудь из них на службу. А этот поход был хорошим шансом проявить себя. Дело в том, что по военному лагерю начали ходить упорные слухи, что государи обеих стран собираются продлить перемирие, а это накладывало запрет на все военные действия, а значит, и на дальние походы. И рейд мог оказаться последним военным походом в этом году. А вот на действиях вольных отрядов продление перемирия никак бы не сказалось, недаром они назывались «вольными». Куда хочу — туда иду. Если я собирался продолжить своё путешествие и выполнить поручение настоятеля, то мне нужно было пойти наёмником в вольный отряд, а туда не всех брали и просто так присоединиться к нему, не имея определённой известности, у меня было мало шансов. Оба командира, Томас Скит и Эйлвард Тимпс благодаря своей военной удачливости считались счастливчиками, а так как наёмники верили, что удача командира обязательно коснётся вступившего в их отряд человека, то многие мечтали стать под их командование. Удача в военном ремесле много значила, особенно для простого солдата, воспитанного на суевериях и чудесах.

— Когда мне было шестнадцать, я убил шотландца… Тогда я был оруженосцем у…

Я посмотрел на своего случайного собутыльника. Длинные жирные с проседью волосы лежали на его плечах неопрятными прядями. Бородка, грязная и неровная, была всклокочена от неоднократного запускания в неё немытых пальцев, глаза — бессмысленны и мутны. Я понял, что у рыцаря разум с телом окончательно разошлись в разные стороны. Поднялся, кинул монету на стол рядом с пустым кувшином и стал пробираться к выходу.

Я решил идти в поход.

— Дьявол! — в сердцах бросил кто-то из лучников. — Три дня стоим под стенами этого городишки и всё взять не можем!

— А что ты хочешь? — откликнулся другой стрелок. — Эти горожане хоть и не солдаты, но свои жизни им дороги, как и нам. К тому же никто из них не желает, чтобы его жена легла под тебя, Джон!

— Верно, Грег! — вступил в разговор Томас Скит. — Но верно и другое. Мы пришли за деньгами и их женщинами! И не уйдём отсюда, пока не получим и то и другое!

Томас Скит был седым узколицым человеком с жёстким взглядом. Множество шрамов на теле и на лице вместе с двадцатью годами непрерывных сражений говорили сами за себя… Сейчас он сидел, скрючившись, за остатками изгороди в пяти метрах от меня. Его латники остались в лагере, получив день отдыха после вчерашнего неудачного штурма. Этот штурм произвёл на меня страшноватое впечатление. Мне ещё повезло, что я шёл во второй волне и не успел вступить в бой, когда трубы сыграли «отступление». Но видел весь тот ужас, что творился под стенами под громкие крики и стоны, лязг железа, свист стрел и жужжание арбалетных болтов. Кошмарные картины изрубленных, сожжённых смолой и обваренных кипятком тел всю ночь тревожили меня.

Раздался грохот, а затем крики. Я приподнял голову и посмотрел поверх изгороди на городскую стену. Рядом с воротами была брешь, проделанная нашей катапультой. Она появилась вчера, но за ночь горожане успели заполнить пробоину брёвнами и тряпьём. И вот сейчас удачно попавший камень разнёс эту наспех сделанную защиту вдребезги. Осколки стены, перемешавшись с брёвнами и бочками, брызнули в разные стороны. Отрывисто затрубили рога. Похоже, граф, воодушевлённый удачным выстрелом, решил начать штурм. Солдаты, вдохновлённые удачей, закричали:

— С нами Бог и Англия! Святой Георгий!

Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Выпрямился. Поднял щит, пальцы правой руки до боли сжали рукоять меча. Мгновение колебался, а потом сорвался с места. Обежав плетень, понёсся что было сил к городу. Вокруг меня уже рвали воздух крики и стоны раненых, заглушая на какие-то мгновения свист стрел и гудение арбалетных болтов. Следом за мной бежали Джеффри, Хью и Ляо — Лю с Чжаном остались в лагере, — а также два десятка латников, во главе которых меня поставили на этот штурм. Восемь из них, помимо оружия, тащили с собой две длинные лестницы. Вдруг бежавший впереди меня воин дёрнулся и, не издав ни звука, рухнул на землю. Сейчас я, как и любой другой солдат, был зациклен только на себе, наверно, поэтому не ощутил ничего при его смерти. Бросив на него взгляд, я увидел стеклянные глаза, слепо смотревшие в небо, и оперённую стрелу, торчавшую из горла. Но его смерть не прошла для меня бесследно, заставив рефлексы автоматически сработать — поднял щит, чтобы прикрыть голову. Тут же в верхний край щита ударила арбалетная стрела, расщепив его.

Я бежал к городской стене, плохо соображая, что делаю, управляемый не рассудком, а только одной-единственной мыслью, бьющейся под сводами черепа: «Чему быть, того не миновать!»

Когда до стены оставалось метров тридцать, воздух над нами загудел, а потом раздался грохот, который тут же перекрыли крики и стоны людей. Новый камень, ударивший в брешь, снёс ещё с полметра стены, а вместе с ней десяток защитников города. Этот успех укрепил дух и словно влил новые силы в ряды атакующих. Опять послышались девизы английской армии:

— С нами Бог и Англия! Святой Георгий!

Латники графа Йоркширского, приставив к пробитой стене лестницы, тут же полезли по перекладинам, подбадривая себя кто диким бессмысленным рёвом, кто отборными проклятиями. Герб графа на их плащах-сюрко, накинутых поверх кольчуг — красный лев на голубом поле, — был хорошо заметен издали. Не успели мои латники приставить лестницы, как ударил в набат церковный колокол в городе. Его подхватили другие колокола, и сырой воздух наполнился металлическим гулом.

Колокольный звон был встречен отдалённым рёвом наших штурмовых отрядов, которые бежали к южным городским воротам. Их возглавлял сам граф Йоркширский, выделявшийся среди остальных рыцарей своими пластинчатыми доспехами. Их наполовину прикрывал плащ, украшенный графским гербом с красным львом. Уже потом я узнал, что их задачей было отвлечь часть сил горожан от основного удара. Наши ряды тем временем здорово поредели. Многие солдаты падали, не добравшись до стен. Наши лучники стреляли так быстро, как только могли, засыпая верх стены стрелами и прикрывая пытавшихся забраться на стены солдат, но горожане уже опомнились от растерянности. На крепостной стене их становилось всё больше. Среди них появились арбалетчики, прикрытые большими щитами — павезами. Взбираясь по лестнице, я краем глаза заметил, как несколько горожан втащили на стену огромный котёл, а затем опрокинули его. Хлынувший вниз кипяток водопадом обрушился на лезущих по соседней лестнице солдат. Вопли обваренных людей на какие-то мгновения заглушили звуки боя и заставили меня похолодеть, а тут ещё карабкающийся впереди латник, взмахнув руками, с криком полетел вниз, только каким-то чудом не задев меня. В следующую секунду я почувствовал, как лестница покачнулась. Поднял глаза вверх — и сердце превратилось в ледяной ком. Солдат гарнизона и горожанин, натужно упираясь, пытались оттолкнуть штурмовую лестницу от стены. Падать пришлось бы с большой высоты. Я оцепенел от страха и беспомощности, но тут английская стрела пробила горло солдату. Глаза, злые и напряжённые, в одно мгновение помутнели, а кровь, хлынувшая изо рта, унесла с собой последнюю искру его жизни. Я отстранённо наблюдал, как его тело упало на край стены, а затем скользнуло вниз. Горожанин при виде его смерти отпустил лестницу и чуть ли не на четвереньках юркнул куда-то вбок. И тут до меня дошло, что у меня появился шанс. Впереди врагов нет, а до края стены осталось не более полутора метров.

Забраться туда — и я останусь жив!

Почему-то я не думал о том, что там меня ждут разъярённые враги, которые с радостью сбросят меня вниз, как только у них появится такая возможность.

Я уже почти преодолел это короткое расстояние, когда ко мне скользнуло жало копья. Чуть отклонившись, рубанул по древку мечом, отсекая наконечник. Француз что-то выкрикнул и сделал новую попытку, теперь уже обрубком, столкнуть меня с лестницы. Но стрела скользнула по его железной каске, заставив француза невольно отпрянуть и пригнуться, тем самым подарив мне несколько секунд. Я взлетел на стену и напал на него. Он отбросил древко и выхватил меч, но ему не хватило времени, чтобы отразить мой прямой выпад. Остриё клинка, пробив кольчугу, вошло ему в грудь. Почувствовав под ногами не перекладины лестницы, а камень, я ощутил неимоверное воодушевление. Кроме того, во мне вспыхнула неистовая злоба к врагу за испытанную мною беспомощность, когда я висел между небом и землёй. Обуреваемый этими чувствами, я принялся отражать атаку другого солдата. И при этом настолько преуспел, что тот ушёл в глухую оборону. Под вихрем моих ударов он продержался недолго и начал поспешно отступать. Я уже был готов нанести ему решающий удар, как тот резко подался назад, споткнулся о труп горожанина и упал спиной на двух защитников города, скатывавших в этот момент валун на лестницу, полную англичан. К треску сломанной лестницы и истошным крикам падающих английских латников прибавились вопли неудачливого солдата и горожанина, сбитого им с ног, летевших вслед за своими заклятыми врагами. Второй горожанин, оставшийся на стене, явно не горел желанием вступить со мной в схватку и бросился прочь с криком:

— На помощь! Англичане прорвались! На помощь!

Не успел я толком отдышаться, как на меня уже набегал с мечом в руке солдат в металлической шапке, привлечённый криками горожанина. Не успели наши клинки скреститься, как стрела вонзилась в лицо французу. Тело противника упало мне под ноги, но тут ко мне бросились двое горожан-ополченцев, только что своими рогатинами оттолкнувших от стены лестницу, по которой взбирались английские солдаты. Быстрым ударом меча я перерубил одну из рогатин, а удар другой принял на щит. Тем временем на стену поднялся Джеффри и один из моих солдат, Уильям из Ричмонда. Их появление было как нельзя кстати, так как на помощь горожанам уже пришли солдаты гарнизона. Даже втроём нам пришлось бы туго, если бы не прославленная меткость английских лучников. Удар копья, нацеленного на меня, в последний миг остановила стрела, пронзившая горло одному из французов, но облегчённо вздохнуть мне не удалось, так как снова пришлось драться за свою жизнь. Отпрыгнув в сторону, пропустил мимо себя тяжёлое лезвие алебарды, а затем всадил клинок в живот её хозяину. Только вырвал меч из тела, как другой француз зарубил моего латника. Я видел краем глаза, как Уильям, дико крича, взмахнув руками, сорвался со стены. Ещё один мой солдат, с арбалетной стрелой в глазу, упал на трупы двух горожан. Затем наступила передышка. Несколько мгновений я, задыхаясь, пытался понять, почему нас с Джеффри никто не атакует, а потом увидел. Метрах в двадцати от нас несколько латников из отряда графа Йоркширского рубились на стене, постепенно оттесняя защитников города и расширяя плацдарм. Именно туда сейчас бросилось большинство защитников этой части стены. Хотя горожан на стене было значительно больше, чем латников, но они мешали друг другу. К тому же профессиональный солдат по сравнению с обычным человеком, что матёрый волк в сравнении с дворовой шавкой, умеющей только брехать из-за забора.

Секунды передышки закончились, как только по каменной лестнице, ведущей на крепостную стену, застучали башмаки. Кинул взгляд вниз. К нам быстро поднимались шестеро солдат гарнизона, а слева набегали ещё четверо защитников города с копьями и мечами. Слишком много! Оглянулся на Джеффри, заляпанного кровью с головы до ног, с секирой в руке, которая заменила сломанный в схватке меч. Рядом с ним стояли два тяжело дышащих, в порубленных доспехах, латника с мечами. Из всех троих только у одного из солдат был щит. Что делать? Лестница, по которой мы забрались, во время схватки была отброшена и теперь валялась среди убитых и раненых под стеной. За нашими спинами тоже шёл бой. Нужно было принимать немедленное решение.

Я ткнул мечом в сторону набегавших горожан:

— Парни, возьмите их на себя!

И с криком: «Бей!» — прыгнул на поднимавшихся по каменным ступеням солдат гарнизона, которые на данный момент представляли наибольшую опасность. Солдаты исходили из того, что им попытаются преградить дорогу, но что на них сверху прыгнет ненормальный, они явно не ожидали. Рухнув на головы первым двум французам всем своим металлоломом, я сбил их как кегли, заставив упасть на своих товарищей, идущих следом. Мы с грохотом, лязгом и криками железным клубком покатились вниз по ступеням. Меч я потерял при падении, но, даже будучи безоружным, продолжал бить по телам врагов всем, чем мог: щитом, руками и ногами. Мне тоже доставалось, хотя в сутолоке большинство ударов солдат приходилось на их же собратьев по оружию. Правда, моё везение длилось недолго — кто-то из французов изловчился и врезал мне по шлему так, что у меня всё поплыло перед глазами.

Очнулся оттого, что меня трясли за плечи. С трудом открыл глаза. Надо мной склонился Джеффри. Когда с его помощью я поднялся на ноги, боль пронзила тело в нескольких местах, а мир перед глазами закачался ещё сильнее.

— Томас, ты как?

— Ох! Круто. Почти… как американские горки.

Какое-то время приходил в себя, потом осмотрелся. В шаге от меня стоял Ляо, злобно скалящий зубы. Его шлем и доспехи были залиты кровью, изрядно помяты, а местами порублены. Джеффри выглядел не лучше. Хью видно не было. Только я подумал, какой у меня самого вид, как вдруг понял, что вокруг не свистят стрелы, не звенят клинки и не льётся кровь. Нет, о тишине и речи быть не могло. Были слышны стоны и крики, также слышался звон сталкивающегося оружия, но все эти звуки доносились теперь из глубины городских улиц. Судя по возгласам: «Святой Георгий!» — эхом отдававшимся от стен домов, войска графа прорвали оборону и теперь теснили защитников города.

Голова болела так, что хотелось её оторвать и пожить некоторое время без неё. Попытался осторожно потрогать, но Джеффри перехватил мою руку:

— Том, у тебя вся левая половина головы в крови, аж волосы слиплись. Вода нужна, да где её сейчас взять.

От его слов мне захотелось пить, а затем появилось желание лечь. Такое сильное, что я даже осмотрелся, подыскивая место. И увидел в двух шагах от себя трупы солдат и горожанина, по виду совсем мальчишки, с разрубленной грудью. Вокруг, в лужах крови, лежали вперемешку с обломками оружия и прорубленных доспехов трупы французов и англичан.

Осторожно повернул голову к улицам. Две ближайшие были пусты, если не считать бочек, досок и десятка трупов, зато третью перегораживала баррикада из телег и ящиков, за которой засели с копьями не менее двух десятков защитников города. Перед ними, на земле, лежали три трупа английских солдат. Четвёртый мертвец повис, свесив руки, на самой баррикаде, с разрубленной головой. И всё же, несмотря на потери, отряд англичан целеустремлённо штурмовал это препятствие.

— Святой Георгий! — неожиданно раздались крики на соседней улице. — Англия, вперёд!

Но святой, должно быть, спал в это время, поскольку не оказал призывающим его никакой помощи, в чём я убедился, когда крики стали другими:

— На помощь!

— Джеффри, помоги! И ты, Ляо, тоже.

Чтобы тому было понятней, я мотнул головой в сторону криков. Оба рванулись с места, словно псы, науськиваемые хозяином на зверя, но помочь не успели. Только они успели сделать первые шаги, как из-за угла вывернул английский латник без шлема, с залитой кровью головой. Бежал он тяжело, поддерживая правой рукой раненую левую. Было видно, что каждый шаг даётся ему с трудом. Следом за ним выскочил здоровенный молодец в кожаной куртке, обшитой металлическими бляхами, держа в высоко поднятой руке мясницкий топор. В два прыжка он настиг англичанина и одним ударом расколол ему череп надвое. Тело солдата ещё падало на землю, когда остриё клинка моего телохранителя пронзило горло французу, не успевшему отразить столь быструю атаку. Выскочившие следом за здоровяком двое горожан, увидев, что сила не на их стороне, резко развернувшись, со всех ног помчались обратно. Джеффри и Ляо, размахивая оружием, бросились за ними. Только они успели скрыться за углом дома, как раздался многоголосый клич в районе южных ворот:

— Святой Георгий! Англия!

Всё, похоже, городу хана! И там англичане оборону прорвали.

Несколько минут я стоял, обдуваемый влажным холодным ветром, пока не почувствовал себя лучше. Голова болела, но уже не так сильно, да и ноги перестали подламываться. Нагнулся, чтобы подобрать шлем, но тот оказался прорубленным до кожаной обивки. Щит был расколот.

Хорошо же меня отделали!

Осмотрел себя и поморщился — всё в крови, левый налокотник сорван, на наплечнике след удара меча. Кольчужные перчатки зияют прорехами. Лезвие клинка выщерблено и всё, вплоть до рукояти, в пятнах и потёках крови. Повёл плечами, попробовал согнуть руки и ноги. Всё болит, но переломов нет. Только сейчас я вдруг осознал тот факт, что остался жив…

Я двинулся по той же улице, по которой умчались мои люди. Голова чуть кружилась, но земля уже не пускалась в пляс под ногами. Свернул за угол и услышал гулкий стук топора по доскам. Мародёры рубили дверь богатого дома. Я прошёл мимо. Мародёры в поисках добычи, ещё те твари! На следующей улице наткнулся на разрушенную баррикаду и с десяток зверски изрубленных трупов горожан. Протиснулся в щель между перевёрнутых телег, сделал пару десятков шагов, и тут до меня донеслись голоса. Прислушался — английский язык. Прошёл до конца извилистой улочки, завернул за угол и наткнулся на солдат, готовящихся к бою. Поинтересовался, что происходит. Мне объяснили, что в ратуше, а также на прилегающих улицах засело около сотни горожан, которые дерутся как дьяволы, выпущенные из ада. Уже более трёх десятков солдат сложили свои головы, пытаясь прорваться сквозь баррикаду. Теперь собрали несколько отрядов на прилегающих улицах, чтобы начать массированную атаку. Осталось только дождаться сигнала.

— Где граф Йоркширский?

— Господина графа сбросили с лестницы ещё в начале штурма южных ворот. Сам видел, как трое солдат уносили его с поля боя, — сообщил мне один из латников. Помолчал и добавил: — А эти ублюдки будут рубиться до последнего!

— Город взят. Им как крысам по щелям прятаться нужно, а не геройство проявлять!

Латник недоумённо поглядел на меня, потом его лицо прояснилось, и он спросил:

— Ты, наверно, недавно пролив переплыл?

— В начале сентября.

— Клянусь святыми апостолами, так ты… — он явно хотел сказать что-то остроумное на мой счёт, но, встретив мой далеко не дружелюбный взгляд, осёкся и объяснил: — За баррикадой горожан церковь, где они собрали своих баб! Там же и их золотишко!

«Мне это не нужно», — подумал я.

Тут раздался звук труб. Солдаты бросились вперёд, вытекая из узкой улочки, и вскоре до меня донеслись звуки боя. И я неожиданно для себя двинулся туда. Завернув за угол, оказался на площади. Англичане бежали, падали, ползли и умирали под градом стрел и арбалетных болтов, и всё же продолжали неустрашимо рваться к баррикаде на противоположном конце площади. У позиции горожан было преимущество — открытое пространство перед ними, которое арбалетчики умело использовали. Французские стрелки собрали первый урожай, но уже новые ряды атакующих бежали по площади, перепрыгивая через трупы своих товарищей, утыканных арбалетными стрелами. Несмотря на потери, баррикады сумели достичь не менее пяти десятков солдат. Там их встретило колющее оружие — пики и алебарды, а на тех, кто с ходу сумел прорваться сквозь частокол копий, обрушились топоры и мечи французов. Как только первые солдаты добежали до баррикады, лучники, закинув луки за спину, присоединились к лавине атакующих, держа в руке меч или топор. Один из латников, сумев дотянуться алебардой до стоявшего за баррикадой горожанина с пикой, заставил того заорать от боли и отпрянуть, тем самым дав англичанину возможность взобраться на одну из телег, служивших основой баррикады. Срубив наконечник другого копья, направленного ему в грудь, он обрушил лезвие алебарды на голову его владельца. В следующий миг ему в бок воткнулась пика, но англичанин каким-то чудом сумел удержаться и продолжал сыпать проклятиями и рубить алебардой, пока арбалетная стрела не ударила его в лицо. Судорога пронзила его тело, и он рухнул на баррикаду. Судя по окаменевшим лицам горожан, перед ними уже не стоял вопрос жить или умереть, сейчас они хотели только одного: забрать с собой на тот свет как можно больше проклятых англичан. Они рубили, кололи, а потеряв оружие, душили, а то и рвали зубами ненавистного врага. Боевой азарт островитян постепенно выдыхался, а французы продолжали драться так неистово, словно только что вступили в бой. Не знаю, чем бы закончился штурм, если бы с соседней улицы с криками не хлынула новая волна копейщиков и лучников. Графские копейщики остановились только на несколько секунд, чтобы пропустить вперёд юрких лучников, которые послали тучу стрел в сторону баррикады, а затем, выставив пики, плотной массой бросились на штурм с кличем: «Святой Георгий!»

Десятка полтора солдат ещё на бегу погибли от арбалетных стрел, зато оставшиеся в живых, прорвавшись к баррикаде, с ходу накинулись на защитников города. Французы чуть ли не в исступлении кололи англичан пиками, рубили мечами и били булавами. Вскоре первый ряд атакующих был уничтожен, и под удары горожан попал второй ряд. Но всё же, несмотря на потери, англичане то здесь, то там сумели проскользнуть меж ударами копий. Высокий лучник с топором на длинной рукояти добрался до гребня баррикады и опустил своё увесистое оружие на голову француза с лентой на шлеме, но тут же получил удар копьём в грудь, сбросивший его с баррикады. Другой лучник с мечом в руке только успел взобраться на перевёрнутую телегу, как был сражён арбалетной стрелой. Он упал не назад, а вперёд, на головы горожан, дико крича и хватаясь за живот. Правда, кричал недолго. В его беззащитное тело тут же вонзились две пики.

Потери несли не только англичане, но и французы, несмотря на их доблестное сопротивление. Они падали, изрубленные мечами и топорами или проткнутые копьями. Вот завизжал француз, которому клинок перерубил руку и вошёл в туловище. За ним упал с разрубленным черепом другой защитник баррикады, потом третий… В пробитую брешь ворвались расширяющимся потоком озверевшие от крови английские солдаты. Островитян охватило самое настоящее безумие, они рубили и кололи, не глядя на поднятые руки и не слушая мольбы о пощаде, пытаясь быстрее добраться до вожделенных богатств. Площадь и баррикада были завалены мёртвыми телами. Кровь была везде: на камне, на дереве, на железе. Даже воздух, казалось, имел привкус крови. Наконец наступил миг, когда горожане дрогнули, а потом отступление превратилось в паническое бегство.

Развернувшись, я медленно пошёл обратно. Меня не мутило, но стало противно на душе и пусто в голове. Всё вокруг обесцветилось. Слышались крики: «Город наш! Грабь!» Трещали двери взламываемых домов. Где-то вдалеке раздался истеричный женский крик. Мимо меня пробегали солдаты с тюками за спиной. С одной стороны неслись крики: «Грегори, сюда! Давай топор! Ломай!» — с другой слышалась яростная ссора, похоже, кто-то не поделил добычу. Брань и проклятия мешались с криками боли и пьяными воплями.

Этот город был далеко не самым красивым городом Северной Франции, но и он не заслуживал такой участи. Однако война есть война — теперь пришло его время. Ворвавшаяся дикая орда грязных, окровавленных солдат нашла здесь всё, о чём мечтала. Пришло время убийств, насилия и бессмысленных зверств. Всякий мужчина-француз был врагом, которого следовало зарубить, а женщину — изнасиловать. Людей резали, как свиней, их расстреливали из луков, как мишени, просто так, ради потехи. Но победителям хотелось не только крови и денег. Быть женщиной в Ла-Дарьене в этот день значило быть в аду. Пожаров было мало, так как солдаты предпочитали грабить дома, а не сжигать, но зверств хватало с избытком. Мужчины умоляли не трогать их жён и дочерей, а потом были вынуждены смотреть, как тех насилуют. Многие женщины прятались, но солдаты находили их на чердаках и под лестницами, насиловали, а затем выволакивали на улицу, срывали с них одежду и гнали, как добычу. Какую-то женщину, очень толстую, голой запрягли в тележку и гоняли по улице, стегая кнутом. Солдаты хохотали до слёз над её трясущимися складками жира, а когда наскучило, просто перерезали ей горло. Рыская в поисках добычи, завоеватели нередко натыкались на пиво и вино. Напившись, становились от этого всё безумнее, а зверства, творимые ими, всё страшнее.

Вдруг отчаянно зазвонили колокола. По направлению я определил, что этот звон шёл от той церкви, которую так отчаянно защищали горожане. Я передёрнул плечами, но не от холодного порыва ветра, а от нервного озноба. Завернул за угол и услышал очередной пронзительный женский крик. Чувство жалости, которое, как мне казалось, я изжил в себе, неожиданно вырвалось, да с такой силой, что прежде чем думать, я уже начал действовать. Забыв про боль в избитом теле, почти влетел в дом, откуда доносились звуки борьбы и женские крики. Внизу, в лавке, никого не было — кричали наверху, в жилых помещениях. Я взбежал по лестнице. На верхних ступенях лежал труп слуги с кухонным ножом в руке. На лице и груди — несколько колотых ран. Перескочив через него, оказался в большой комнате — гостиной. В распахнутом сундуке рылся лучник в лёгкой кожаной броне, а другой, с лицом, забрызганным кровью, прижимал кинжал к горлу миловидной женщины средних лет, стоявшей у стены. Другой рукой он задирал на ней юбку. В двух шагах от них, у перевёрнутого стула, лежала молоденькая девушка. Судя по всему, она была в обмороке. Лучник, рывшийся в сундуке, резко развернулся ко мне. Его лицо не предвещало ничего хорошего. Другой солдат, у которого даже борода слиплась от крови, повернув голову ко мне, зло зарычал:

— Вон отсюда! Это наша добыча!

Лучник с мечом сделал шаг ко мне:

— Или я сейчас увижу твою спину, или ты увидишь свои кишки, разбросанные по всему дому! Выбирай!

Это были уже не люди, а звери в человечьем обличье. Дикая злоба, жажда крови и алчность прямо сочились изо всех пор этих грабителей и насильников. Напряжённое тело и рука с мечом, готовая разить, подсказали мне, что говорить бесполезно, поэтому я сразу начал действовать. Резко шагнув к вольному стрелку, я сплеча нанёс рубящий удар. Он сделал так, как я и хотел — уходя от удара, прикрывшись мечом, отступил. При этом он забыл, что у него за спиной стоит сундук. Наткнувшись на него, солдат потерял равновесие и на какое-то мгновение раскрылся. Больше мне и не надо было — клинок свистнул в воздухе, и кровь залила разрубленное лицо лучника. В следующую секунду мне пришлось отпрыгнуть, чтобы уйти от кинжала второго наёмника. В спешке не рассчитав силы, лучник по инерции проскочил вперёд, удачно подставив свою челюсть под удар эфеса. Оглушённый солдат отлетел назад, при падении зацепил стул и вместе с ним рухнул на пол.

Я повернулся к первому лучнику. Тело сползло с сундука и лежало в луже крови. Труп! Подошёл ко второму вольному стрелку. Тот был без сознания. Повернулся к женщине. Она прикипела взглядом к моему мечу, с лезвия которого стекала кровь. Её бледное лицо и дрожащие губы говорили, что хозяйка дома на грани истерики.

— Эй! Не бойся! Я тебя не трону! — сказал я по-французски.

Она перевела взгляд на меня, но, кажется, не сообразила, о чём я.

— Очнись! Эй! Я не сделаю тебе ничего плохого!

— Не тронете меня?!

В её голосе, дрожавшем от напряжения, было поровну изумления и недоверия.

— Не трону! Обет дал! Теперь всё понятно? Что с девочкой?

— Она в обмороке!

Женщина бросилась к ней, приподняла её голову, стала гладить и что-то нежно шептать вполголоса.

— Тащи воды и приводи её в сознание!

Хозяйка метнулась в соседнюю комнату и вернулась с кувшином. Вскоре девушка-подросток с бледным лицом и трясущимся от страха подбородком сидела на краешке стула, с ужасом глядя на залитый кровью труп лучника. Но нежную красоту её личика не мог испортить даже этот ужас.

— Господин! У нас есть тайная комната! Мы с дочкой укроемся там!

— Почему же не укрылись сразу?!

— Она изнутри не открывается, а муж уехал…

— Веди! Когда всё утихнет, приду и выпущу вас.

Женщина, взяв за руку дочь, направилась в соседнюю комнату. Я было последовал за ней, но тут заметил, как дрогнули веки лежавшего на полу лучника. Он всё слышал!

Что делать?! Если дать ему уйти, он приведёт с собой толпу вольных стрелков. Меня зарежут или повесят, а женщину с дочкой изнасилуют и убьют. Я не хотел этого делать, но тело сделало всё само. Клинок поднялся и опустился. Глаза лучника удивлённо распахнулись. Изо рта вырвался хрип вместе с розовыми пузырями. Он попытался схватиться руками за лезвие, но те замерли на полпути, а затем с глухим стуком снова упали на дубовый пол. Тело дёрнулось в последний раз.

Вытерев пот со лба, облизал пересохшие губы. Хотелось пить. Повернулся к столу, чтобы взять кувшин, и тут мой взгляд наткнулся на прислонившуюся к дверному косяку женщину. Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза, а потом она медленно повернулась и скрылась в соседней комнате. Жадно сделав с десяток глотков, я направился за ней.

Мощный буфет из резного дуба, оказывается, мог отъезжать в сторону. За ним находилась небольшая потайная дверь. Мать вручила дочери зажжённую свечу и приказала заходить первой. Затем, взяв запасные свечи, хлеб, мясо и кувшин с водой, вошла сама.

Я установил буфет на место, сцепив с полом деревянными колышками. Потом прошёлся по комнатам, отворил все двери и разбросал по полу вещи, имитируя полный разгром. Втащил в комнату тело убитого слуги и уложил поверх тела зарубленного мною в схватке лучника. И покинул дом.

Выйдя через городские ворота, я вскоре добрался до лагеря. Позже, один за другим, вернулись мои люди, о которых я уже начал беспокоиться. Несмотря на раны, они выглядели довольными. Может быть, потому, что каждый разжился всяким добром. На груди у Джеффри висела толстая серебряная цепь, а пальцы украшали два перстня с драгоценными камнями. Он снял всё это с трупа французского дворянина, предварительно вогнав тому в грудь меч. Ляо, раскрыв мешок, продемонстрировал мне набор серебряной посуды. Хью, пришедший позже всех, похвалился богато изукрашенным поясом и кинжалом с драгоценными камнями на рукояти. Он был довольно серьёзно ранен в бок, и им занялся Лю.

Смыв с себя кровь и сменив порубленные доспехи на кольчугу-безрукавку и тёплый длинный плащ, я через некоторое время снова, в сопровождении Джеффри, покинул лагерь, чтобы вызволить из заточения женщину и девочку. Навстречу нам жидким потоком тянулись победители, неся награбленное барахло.

В городе было уже тихо, но когда мы вышли на нужную улицу, то увидели четверых пьяных стрелков с винными сосудами в руках. Они остановились, перегородив нам дорогу, и один из стрелков, тряхнув сосудом, воскликнул:

— Сегодня все должны быть пьяны! Мы победили!

Я сказал:

— Хорошо, приятель! Мы спешим. Освободите нам дорогу!

— Джон! Смотри! Этот господин нами брезгует! — раздалось с левого края жидкой шеренги.

Я бросил косой взгляд на подстрекателя. Молодой парень, лет двадцати. Его распирал хмель и желание покуражиться, как, впрочем, и его приятелей. Они показали себя в битве настоящими мужчинами и хотели, чтобы все это видели. Пролитая кровь, насилие и хмель сыграли с ними дурную шутку, и теперь они возжелали одержать новую победу, на этот раз — над высокомерным дворянином. Мешки с их спин слетели на землю, кулаки сжались. Тот, кого лучник назвал Джоном, расправив широкие плечи, выступил вперёд. Его поза была вызывающей и угрожающей. Однако он никак не ожидал, что я так высоко выброшу ногу. Мысик моего сапога врезался ему в подбородок. Парень завопил и отпрянул, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, но, наткнувшись на одного из своих остолбеневших приятелей, не удержался и рухнул на землю. Мы с Джеффри тут же выхватили мечи. Однако остальные лучники в драку не полезли, оставшись стоять на местах.

— Всего хорошего, парни!

Я прошёл мимо них и направился дальше, Джеффри прикрывал мне спину. Через несколько шагов я всё-таки обернулся. Лучники поставили на ноги пострадавшего, подобрали мешки с награбленным добром и скрылись за углом.

Войдя в нужный дом, я понял, что после меня здесь снова побывали мародёры. Сердце застучало, как молоток. Взбежал по лестнице, бросился в комнату, и только когда увидел, что массивный буфет стоит на месте, облегчённо выдохнул. Отодвинул буфет и открыл потайную дверцу.

— Выходите!

Для начала мы с Джеффри вынесли на улицу все трупы, после чего мать с дочкой принялись наводить порядок в комнатах. Я осмотрел входную дверь. Она висела на одной петле. Пришлось просто прикрыть её, а внутри сложить маленькую баррикаду из всякого хлама, подвернувшегося под руку. Попробуют открыть — шуму будет предостаточно, а там посмотрим, чьи мечи острее!

После того как разгорелся огонь в очаге, мы сели за стол, на котором уже стояло вино, а на блюде лежало нарезанное мясо и хлеб. Разговор не клеился. Дело было в страхе, который разделил невидимой стеной горожан и солдат-англичан. Этой женщине повезло дважды. Во-первых, её и дочь спасли, а во-вторых, муж не погиб, он был в отъезде по торговым делам.

Так мы и сидели, пока плотные сумерки не окутали землю. Если до их наступления на улицах ещё были слышны крики, то сейчас в городе стояла мёртвая тишина.

Никогда не думал, что слово «мёртвая» подходит к тишине, а вот теперь — очень даже подходит!

Подошёл к окну. На улице начал моросить дождь.

Тоже мне зима!

От еды и тепла меня разморило, да и уставшее и избитое тело настойчиво просило отдыха. Предложил матери и дочке идти ложиться. Когда те вышли, Джеффри что-то пробурчал им вслед. Я его понял. Сидел бы он сейчас в лагере, в компании приятелей, пил подогретое вино и хвастался напропалую вместе с другими солдатами своими подвигами. А тут? И баба есть, а что толку? Одно только раздражение.

Утро встретило нас проливным дождём, хлеставшим по крыше, по стенам, по булыжной мостовой. Некоторое время я смотрел на пузырящуюся перед домом лужу, потом повернулся к столу. Джеффри с кислым видом жевал хлеб с мясом.

«Что, господин, благодаря тебе придётся нам месить грязь, да ещё под холодным ливнем», — говорило его лицо.

Хозяйка стояла у стены, теребя пальцами передник.

— Всё. Мы пойдём, — сказал я.

Женщина, резко оторвавшись от стены, метнулась из комнаты. Дочь осталась с нами. В отличие от матери, девочка, похоже, выспалась и сейчас лицом и тоненькой фигуркой, затянутой в белое платье, походила на ангелочка.

Только крыльев не хватает!

На сердце у меня потеплело.

Женщина вернулась с кубком и мешочком в руках. Низко поклонилась мне и сказала:

— Отважный сэр, примите от меня подарок, — и она протянула золотой кубок, на дне которого лежал золотой массивный перстень с драгоценным камнем.

Я сделал попытку отказаться, но хозяйка была непреклонна:

— Это самое малое, что я могу для вас сделать! Я и моя дочь будем молиться за вас! Пусть Господь убережёт и охранит вас от опасностей на вашем жизненном пути!

Я молча взял кубок.

Она подошла к Джеффри и вновь поклонилась, но уже не так низко:

— Спасибо тебе, добрый человек! — и вручила ему мешочек.

Судя по тому, как разом посветлело хмурое лицо моего телохранителя, тот оказался достаточно весомым.

— Вот это правильно, — сказал он по-французски.

…Мы шли по безлюдным улицам, обходя трупы и поваленные телеги, перешагивая через брёвна. Отойдя от городских ворот, прошагали ещё немного, и я остановился и оглянулся. На фоне серых туч и приутихшего дождя город со сломанными воротами и горами трупов, лежащих у стен, выглядел уныло и безобразно. На душе снова стало тоскливо.

Угораздило же меня попасть сюда, в это гребаное время…