Глава 13 · Первый бой

Я смотрел на удалявшийся берег Англии и думал, что уже пережил столько приключений, что на их основе в двадцать первом веке могли бы поставить неплохой исторический боевик.

«Думаю, что дальше будет круче! Глядишь, и сериал получится. А главное, чтобы со счастливым концом».

Неподалёку раздались голоса, и я повернул голову. Лучники из отряда барона Роберта Манфрея подошли к борту. Среди них были два седых ветерана. Я прислушался к разговору.

— У нас с французами мир, а мы всё равно идём на войну. Это как понять?

— Ты молод и глуп, как щенок, который гоняется за своим хвостом, — заявил ветеран. — По ту сторону пролива тебе любое дитя ответит на этот вопрос. Знай же, хотя между нами и Францией мир, но на французских землях покоя нет. Их бароны и графы идут войной друг на друга, ведь много земель лишилось своих хозяев. Теперь идёт делёж. Да и банд всяких полно. Когда каждый хватает соседа за горло и любой дворянчик, которому грош цена, идёт воевать против кого ни попадя, было бы непонятно, почему бы отважным английским парням не заработать себе на жизнь.

— Да уж! Сейчас во Франции кого только нет! — подхватил другой лучник. — Немцы, шотландцы, те воюют на стороне французского короля…

— Я слышал, что шотландцы — опытные воины, — снова сказал «зелёный» лучник, совсем ещё молодой парень с едва пробившимися усами и реденькими волосами на подбородке. — Правда это?

— Топором и мечом они владеют превосходно, — ответил ему седой ветеран, — и стоят друг за друга, как родные братья. А вот лучники из них никудышные. Даже из арбалета толком не умеют целиться, не говоря уже про боевой лук. При всём этом они храбрые и отважные воины.

— А французы? — спросил другой лучник, постарше «зелёного», но, похоже, такой же новичок в военном деле, как и тот.

— Французы — отличные солдаты. Я видел, как они сражаются в поле и при взятии и защите городов и замков. Видел их на турнирах. Их рыцари и оруженосцы, скажу тебе, парень, ничуть не хуже наших. С другой стороны, их простой народ так придавлен налогами, которые больше похожи на грабёж, что еле дышит. Только болван может воображать, будто если в мирное время приучить человека быть трусом, так тот на войне станет вести себя как лев.

— Не дело теснить бедняка, — пробурчал лучник, стоявший ко мне спиной. — Все люди одинаковы. Все мы ходим под Господом Богом, так почему одним — всё, а другим — ничего? Чем я отличаюсь от барона Брокаса?

— Хватит, Том! — строго сказал ветеран. — Я уже слышал подобные разговоры и знаю, что ни к чему хорошему они не приводят. Поэтому держи свои мысли при себе и не дури голову молодым!

Наступило молчание, которое было прервано всё тем же любознательным молодым лучником:

— А что можно сказать о швейцарцах? Слышал, что горцы свирепы и дики! Так ли это?

— Точно, Пит! Дерутся и рвут глотки, как спущенные с цепи боевые псы! Льют кровь, как воду, и не раз устраивали резню и австрийским, и немецким рыцарям. Как люди, необузданны и жестоки. Лезут в драку по малейшему поводу. Их оружие — копьё, алебарда и арбалет. Испанцы чем-то на них похожи. Горячий народ, но храбрые солдаты. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, ведь они уже, наверно, сто лет ведут непрерывную войну против мавров. А вот взять немцев…

Разговор прервался ударами корабельного колокола, который звал на обед.

Отобедав, я снова встал у борта. Мне вспомнились слова молоденького лучника о войне между Англией и Францией, которой как бы нет. Я уже думал на эту тему, но понять смысла этой войны для англичан так и не смог. Если раньше была завоёвана чуть ли не треть Франции, то теперь в руках англичан оставались только несколько городов-портов на побережье. Кале, Байона, Бордо. Помимо них был ещё с десяток укреплённых замков, разбросанных по побережью. К тому же у английской короны были постоянные трудности с доставкой продовольствия и наймом солдат. Недаром вышедший несколько лет тому назад королевский указ прямо говорил о том, что командиры отрядов, отправляющиеся воевать во Францию, могут вербовать себе солдат из числа грабителей и убийц, сидящих в тюрьмах. Англия была истощена войной и не могла держать на континенте достаточно большую армию, а потому в войне с Францией была обречена на поражение — ей не хватало солдат. В принципе, если есть деньги, то собрать армию можно быстро, а если их нет? Как только сундуки пустели, армия стремительно распадалась. Вот их-то как раз у Англии не было, и королю приходилось без устали ломать голову, как удержать солдат на поле брани. Если бы не помощь двух французских провинций, богатых и воинственных, которые отошли в своё время к Англии благодаря бракам между членами двух королевских семей, то положение английской армии было бы намного хуже. Именно они — Гиень и Гасконь — давали острову самых храбрых солдат. Там было предостаточно рыцарей и оруженосцев, готовых в любую минут покинуть свои замки и собраться в отряды для набегов на Францию. Они вместе с английскими рыцарями, сражавшимися ради чести и славы, и с несколькими тысячами грозных наёмных стрелков, получавших по четыре пенса в день, и составляли войско англичан. В противовес им у французов была Лотарингия, Пикардия, Овернь, Эно, Вермандуа, Шампань, а также шотландцы и немецкие рыцари-наёмники. Французы, несмотря на союзников англичан, давно бы выбили их со своей земли, если бы не их внутренние разногласия. Ведь французским дворянам приходилось вести войну на три фронта. С Англией, со своими крестьянами, а также между собой. Деря с крестьян три шкуры, они заставляли последних хвататься за вилы и косы и пускать «красного петуха» в поместьях своих господ. Крестьянские восстания, вспыхивающие то там, то здесь по всей территории Франции, оставляли после себя пепелища вместо богатых владений и каменные руины вместо замков. В свою очередь, господа оставляли после очередного карательного похода сотни виселиц и сожжённые дотла деревни. Сама же знать делилась на партии дворян, поддерживавших различных членов королевской семьи, и в силу личных или политических разногласий и выяснения, кто прав, а кто виноват, действия нередко выходили за рамки мирных переговоров, получая своё продолжение на ратном поле. Всё это сказывалось не только на единстве и сплочённости французской армии, но и на её управлении. Нередко в военном походе вместо одного командира их оказывалось столько, сколько именитых рыцарей было в этом отряде.

В пятницу утром восьмого сентября наш корабль «Святая Троица» после утомительного плавания по Жиронде и Гаронне, наконец, бросил якорь против города Бордо. Перегнувшись через фальшборт, я с изумлением и восторгом любовался лесом мачт, стаями лодок, сновавших по широкому изгибу реки, но больше всего городом, раскинувшимся со всеми своими колокольнями и башнями на западном берегу. Я ещё не встречал такого большого города, поэтому мне не терпелось сойти на берег и пройтись по его улицам. Я пока не знал, что только столица Англии, Лондон, могла сравниться с ним размерами и богатством. Сюда прибывали товары из всей Англии: олово из Корнуолла, железо из Сассекса, шерсть из Бритберри. Именно сюда свозились французские товары, чтобы отправиться дальше — в Англию: сукна с юга Франции, кожи из Гиени, вина из Медока. Здесь жили и работали знаменитые плавильщики и кузнецы, благодаря которым бордосская сталь прославилась как самая надёжная в мире: она была непробиваема ни для копья, ни для меча, тем самым сберегая драгоценную жизнь её владельцам. Мне, даже на таком расстоянии, был виден дым их кузниц, поднимавшийся в чистый утренний воздух.

— Джеффри, а что это за серая башенка слева? — я знал, у кого спрашивать, ведь мой телохранитель уже дважды успел побывать в этом городе.

— Это храм архангела Михаила, а вон тот, справа, — храм Святого Реми. Лучше, господин, посмотрите на крепость! Обратите внимание на мощные стены и башни! А сколь многочисленны часовые! Их шлемы блестят, словно начищенные подсвечники в деревенской церкви перед большим праздником! О, смотрите! От этого корабля отходят лодки! Этот герб мне знаком! Медведь, вставший на дыбы на зелёно-серебряном поле! Сэр Уорслей из Хэмпшира! Мы с ним были в Бретани! Вы помните, господин?! Извините, господин. Снова забыл. А вон идут лодки к нашему кораблю!

Я оглядел себя. Камзол с пышными рукавами, куртка, двухцветные штаны. Берет с вставкой из страусиных перьев — мне не нравилась помесь шапки с капюшоном, ниспадающая на плечи, последний писк моды. Серебряная цепь на шее, расшитый серебром кожаный пояс, кинжал с резной рукояткой…

Сойдя на берег, мы подверглись тщательной проверке отряда городской стражи, и нам разрешили въехать в городские ворота. Бордо поражал своими размерами. Все города, что я видел до этого, в лучшем случае представляли собой его десятую часть. Джеффри кратчайшим путём повёл нашу группу к гостинице, в которой раньше любил останавливаться мой «отец». Я ехал, с любопытством смотря по сторонам. Китайцы тоже не отставали от меня, то и дело хватая друг друга за рукав и громко восклицая, когда их внимание привлекало что-то для них непривычное. Проезжая торговые ряды, я удивлялся количеству изделий из драгоценных металлов, выставленных в лавках. Столько золота, собранного в одном месте, я ещё никогда в жизни не видел! Оружие, посуда, драгоценности… Затем мы проехали улицу с рядом лавок, где продавались письменные принадлежности — бумага, перья, чернила, — и сидели писцы. Город выглядел намного приличней, чем все те, что я видел раньше. Причём это касалось не только лавок и церквей; даже жилые дома, расположенные довольно далеко от центра, смотрелись привлекательно и не казались лачугами из трущоб, как в других городах, где я бывал. Впрочем, ничего удивительного. Даже мне, человеку, далёкому от истории, было ясно, что война, разорившая половину Франции, принесла, в свою очередь, неисчислимые богатства городам-портам побережья. Мало того, что через город потоком шли товары, таким же потоком шли солдаты с добычей, сюда стекались разбойники и отряды вольных стрелков, чтобы спустить награбленное и растратить выкупы.

Мы миновали собор и аббатство Святого Андрея, пересекли широкую площадь, заполненную солдатами, монахами и прочим людом. Проехали ещё две улицы и оказались у дверей гостиницы «Вороной конь».

…Несколько дней я осматривал город, а потом стал собирать сведения о тех местах, через которые мне придётся ехать, чтобы добраться до моей цели, замка Ле-Бонапьер. Говорили много разного, но один вывод из сказанного уже можно было сделать: ехать по разорённой территории, наводнённой бандитами и авантюристами всех мастей, лучше всего в составе большого отряда. После этого, поразмыслив, я решил присоединиться к какому-нибудь вольному отряду, потому что только они, имея свободу действий, забирались настолько далеко в глубь французских владений, насколько это вообще возможно. И тут, к своему великому сожалению, узнал, что те в своём большинстве уже ушли в дальние рейды, чтобы успеть вернуться до наступления осенней распутицы. Неожиданно хорошую весть принёс Джеффри: формируется вольный отряд, который должен скоро отправиться в путь. Он же устроил мне встречу с его командиром. С первого взгляда мне не понравился этот человек, а наш дальнейший разговор только подтвердил моё предварительное мнение. Своим напыщенным видом он пытался мне внушить, что я имею дело с благородным человеком. Представился он как Джеральд Кингсли, дворянин, но руки бывшего крестьянина и манеры — жалкое подражание придворным — говорили о том, что он так же пропитан ложью, как его неопрятная борода жиром. Я и сам был не силён в тонких манерах и цветистых речах, но этот человек явно относился к типу людей, которых можно смело называть «разбойник с большой дороги», да и то, что он мне предложил, больше напоминало грабёж. В городе находились три таких отряда. Для очистки совести я встретился ещё с одним командиром, но, получив второе «грязное» предложение, плюнул и отыскал Роберта Манфрея. Благодаря его рекомендации спустя сутки я был записан в отряд, в котором тот служил вместе со своими лучниками. Так я стал полноценным участником войны между Англией и Францией, которую потом назовут Столетней войной.

Колонна возов, сопровождаемая сотней солдат и всадников, тащилась по размокшей дороге мимо скошенных полей. С самого утра шёл дождь, хотя и не проливной, но и его хватило, чтобы вымокнуть до последней нитки. Мы возвращались в лагерь с продовольствием. Я сильно устал за свой первый поход в составе английской армии. Последние три ночи приходилось спать на холодной земле, закутавшись в плащ. По утрам мне казалось, что ночёвки не только не прибавляют сил, а, наоборот, высасывают их из меня. К тому же постоянно хотелось есть. Наверно, поэтому работа моей головы сводилась к одной-единственной мысли: когда вернусь в лагерь, ничего делать не стану, а буду только сидеть у горящего камина и хлебать горячий мясной суп.

Внезапно раздались крики солдат арьергарда. Повернув голову, я увидел неподалёку конную группу легковооружённых французов, порядка двадцати — двадцати пяти человек, которые двигались вслед за нами.

Разведка?! Значит, где-то должен быть ещё один отряд. Если так, нам, похоже, придётся драться!

Все три недели, проведённые в английском военном лагере, прошли в долгих и тяжёлых тренировках под руководством Джеффри. По крайней мере, незатейливая шутка Джеффри, что я держу меч, как вертел для мяса, давно исчезла с его уст. Мне хватало силы, хватало техники, но не было чего-то такого, что я не мог выразить словами, чтобы стать настоящим мастером. Может, всё дело в том, что я не имел военного опыта? Он был у того Томаса, но не у меня. Хватит ли мне стойкости и смелости, когда придётся сражаться с врагом не на жизнь, а на смерть?

И вот сейчас, похоже, наступил момент истины.

Мои догадки насчёт французского отряда подтвердились, когда мы к вечеру достигли речки. На том берегу нас уже поджидали французы. Их отряд по численности едва превышал наш, а речушка была совсем мелкой. В том месте, где мы собирались перейти — воды по колено будет, мы уже переправлялись здесь, когда ехали из лагеря. Кажется, всё просто. Переправа через реку, а там обрушиться на французов, смять их — и вот она, победа! Чёрта с два! Лошади и люди устали за долгий переход, тем более что отряд, стоявший на противоположном берегу, мог только на первый взгляд представляться равным по силе. А вдруг где-нибудь позади него лежат ещё с полсотни пехотинцев? Хотя нет в здешних людях такой хитрости. Предпочитают всё по-простому, без затей — силу ломать силой. Но даже в этом случае нельзя забывать об отряде в двадцать пять всадников на нашем берегу, готовых в любой момент ударить нам в тыл.

Неподалёку от брода стоял сожжённый мост, а чуть дальше виднелась заброшенная деревушка. Дома в ней были с гнилыми, местами провалившимися крышами из тростника, в глиняных стенах зияли дыры. Берег по всей длине, насколько видел глаз, был покрыт плотной стеной камыша и тростника.

Мы, три дворянина и командир лучников, собрались у одного из возов, чтобы обсудить наши дальнейшие действия. Я участвовал в совещании, так как в этом походе временно получил должность «лейтенанта», командира отряда из двадцати латников.

— Что будем делать? — открыл наш военный совет граф де Бержерак.

Этот нормандский дворянин люто ненавидел французов. Всё началось с нелепого случая, после чего вражда двух соседей, чьи земли граничили, переросла в вендетту, в результате которой замок графа сгорел дотла, а все его близкие родственники погибли — одних зарубили, а другие не спаслись от пожара.

— Что тут говорить? — сказал не без язвительности Генри Скин, дюжий, грубый и скорый на кулачную расправу командир лучников. Хорошо залатанная кольчужная рубаха и блестящий, с кожаной подкладкой, шлем выдавали в нём человека, привыкшего следить за собой. Если бы не наглость и самодовольство, так и хлещущие из него, он был бы не самым плохим человеком и командиром. — Надо бить француза!

— Люди и лошади устали. Может, начнём на рассвете? — это предложил Роберт Манфрей.

— А если французы договорятся и ударят по нам с двух сторон? Или к ним подойдёт подкрепление? Что тогда? — возразил граф.

— Да бить их! — воскликнул Скин. — Прямо сейчас!

И тут я предложил свой план:

— Господа, мы ведь всё равно собирались, перед тем как переходить брод, наполовину разгружать возы. Не так ли?

— Что из того?

— А то, что из телег и мешков мы можем соорудить отличную крепость, которую удержит пара копейщиков и пяток лучников. Остальные в рассветный час ударят по французам на том берегу.

Я надеялся, что спор на этом прекратится и мы начнём обсуждать детали, но нет. Спор продолжался, пока не исчерпались все аргументы, однако ничего конкретного, помимо моего плана, никто так и не предложил. Наконец решили остановиться на моём варианте.

Сон долго не шёл ко мне, но всё же усталость взяла своё, и я заснул, завернувшись с головой в плащ, несмотря на мокрую траву и ночной холод. Проснулся, когда небо чуть посветлело. В туманной дымке на том берегу с трудом угадывались ивы, зато фигуры французских латников хорошо смотрелись на фоне горевших костров. Наши солдаты, поднявшись, сразу смотрели на тот берег, и при виде вражеских костров их лица становились напряжёнными и злыми. Вода тихо журчала среди камней отмели. В этом месте ширина реки была не более пятидесяти метров.

Половина всадников спешилась, усилив ряды пехоты, а двадцать конников остались под руководством Роберта Манфрея. Я бы с удовольствием согласился заменить его, но мне предложили почётное место в первых рядах атакующих. План состоял в следующем: латники и копейщики пересекут брод, лучники и арбалетчики прикроют их, а когда дело дойдёт до рукопашной схватки на другом берегу, присоединятся к бою. Следом за ними должны будут ударить конники Манфрея. Им отводились два варианта. Или они переломят ход сражения в нашу сторону, или будут прикрывать наше отступление, если дело пойдёт совсем уж плохо.

Солдаты группировались неподалёку от брода. Лучники получали стрелы и складывали их в свои мешки. Французы, видя движение в нашем лагере, тоже начали выстраивать боевые порядки на том берегу.

— Все знают, что делать? — спросил граф де Бержерак, когда мы собрались снова.

«Знаем! Да! Да!» — почти одновременно ответили мы, все трое.

Но граф, словно не слышал нас, снова изложил план боя, который мы разработали ещё вчера.

— Фовершэм, ты идёшь с первой линией атаки. Твоё дело связать французов боем, потом в дело вступаю я. Скин, отстрелявшись, идёшь вслед за мной. Ну а ты, Роберт, смотри, как дела пойдут, а там действуй. Всё, пошли! С Богом!

Мы направились каждый к своему отряду.

Я слышал, как Скин говорил своим парням:

— Не тратьте стрел впустую! Цельтесь, точнее цельтесь! Я хочу увидеть, как эти гады истекают кровью!

— Солдаты! На том берегу полно жратвы и вина! — соблазнял своих бойцов граф. — Когда мы их опрокинем, всё будет ваше!

Только я молчал, изредка поглядывая на тридцать латников, отданных под моё командование. Мой первый бой. Моё состояние было трудно передать словами. Все чувства, сомнения и страхи образовали в желудке ледяной ком. Я уже сейчас хотел, чтобы всё это закончилось.

От реки потянуло ветерком. Он принёс с собой сырость, и я передёрнул плечами.

Наконец раздался голос графа:

— С нами Англия и Бог! Вперёд!

Я подхватил его клич, закричав:

— С нами Англия и Бог! Святой Георгий!

Мои слова тут же повторили десятки глоток:

— Святой Георгий!

Под эти возгласы мы бросились бежать, стараясь как можно быстрее сократить расстояние до французов. Пока под ногами была трава, а затем слежавшийся песок, бежать было нетрудно, но когда мы достигли брода, то замедлили бег, люди начали скользить и падать. И тут ударили французские арбалеты. На наше счастье, их было немного. В ответ над нашими головами засвистели стрелы лучников Скина. Я уже видел раньше, как это делается. Лучники оттягивают тетивы до правого уха и отпускают. Пока первые стрелы ещё летят, им вслед мчатся вторые, а когда первые достигают цели, на тетиве уже лежат третьи. Когда стрелы соприкасаются с доспехами врагов, в воздухе раздаётся многократный лязг, словно одновременно начинают бить сотни молоточков.

Я бежал среди лязга и грохота железа, свиста стрел, криков и стонов, и в голове билась только одна мысль: «Господи, только не в меня! Господи, только не в меня!»

Не знаю, что мне больше помогло: моя удача или наивная молитва, но мне повезло. Один арбалетный болт, ударив в мой шлем на излёте, просто отлетел в воду, второй, пробив насквозь щит, застрял в нём.

Не успели мы выбраться на песок, как на нас скатилась волна французских всадников с кличем: «Монжуа и Сен Дени!» — решивших снова загнать нас в воду, но их фигуры оказались отличной мишенью для наших лучников. Взревел Скин, взметнулись луки с натянутыми тетивами, и снова, со свистом рассекая воздух, полетели стрелы. Я только успел прикрыться щитом от меча французского рыцаря, как тот, покачнувшись, стал сползать с седла со стрелой в горле. Поняв свой промах, французы развернули лошадей, а вместо них на нас бросились, яростно крича, латники с мечами и топорами. Мечи с громким лязгом сталкивались с топорами, фальшионы раскалывали шлемы и головы, во все стороны летели брызги мозгов и крови. Шум стоял, как в чёртовой кузнице, а река постепенно стала окрашиваться в красный цвет. В двух шагах от меня рубился Джеффри, дико визжал Ляо, наступая на французского латника. Я сконцентрировался на защите, уходя от ударов насевших на меня двух французов. Один из них — спешившийся рыцарь, размахивал боевым топором, а другой был французским арбалетчиком с коротким мечом. Не будь такой толчеи, где им приходилось не только нападать на меня, но и защищать свои жизни, меня бы давно уже зарубили. Но даже в этой ситуации моя жизнь висела на волоске: очередной удар топора рыцаря почти расколол мой щит надвое, и рука, державшая его, настолько онемела, что я её почти не чувствовал. К тому же я сильно устал и успел трижды пропустить удары, пусть даже и не прямые. Трудно сказать, насколько бы меня хватило, если бы у меня за спиной не раздались крики:

— Святой Георгий! Святой Георгий!

Это наши лучники, достигнув берега и обнажив мечи, бросились в атаку. Их приход был как нельзя кстати. Трое французских латников, зарубив двух наших лучников и латника, пробили брешь в нашей обороне и неожиданно оказались у нас в тылу. Это могло бы стоить нам победы, если бы не граф де Бержерак, преградивший им путь. Он сумел зарубить одного из них, до того как удар топора сбил с него шлем, а остриё клинка другого француза пробило ему горло. Ещё один воин, здоровенный француз с обоюдоострым топором, убив лучника, нанёс нашему латнику удар такой силы, что прорубил ему шлем и голову до самой шеи, но это были последние успехи французов.

С криками: «Святой Георгий!» — примчались конники во главе с Робертом Манфреем. Всадники в кольчугах врубились в передние ряды французов, разя мечами направо и налево. Мощные кони, обученные для такого побоища, топтали живых и мёртвых, а всадники кололи копьями и рубили мечами пеших. Залп французских арбалетчиков нисколько не поколебал воинственный порыв конницы, даже наоборот, некоторые воины, прорубившись сквозь ряды врага, взлетали на берег и там поодиночке схватывались с конными французами. Всадники хорошо проредили ряды французских латников, тем самым облегчив и мне жизнь. Не успел атаковавший меня французский рыцарь отвлечься на всадника, как я, оставшись один на один с лучником, изловчился и рубанул его мечом. Тот сумел подставить свой клинок, но сила удара была такова, что лёгкое лезвие было отброшено, и мой тяжёлый меч врезался в шею лучнику. Отскочив, француз попытался зажать рану, но тут его колени подогнулись, и он рухнул лицом на песок. Французский рыцарь, отбив меч всадника, ударил топором, но попал в подставленный щит, затем дико взревел и обрушил топор на бедное животное. Жеребец встал на дыбы, сбросив седока, и сам рухнул на бок. Французский рыцарь уже занёс свою секиру над беспомощным воином, но тут я вырос у него за спиной. Всю свою злобу на человека, который так старательно пытался меня убить, я вложил в свой удар. Этот удар по шлему был так силён, что мой клинок с треском сломался. Рыцарь пошатнулся, сделал попытку развернуться ко мне лицом, но, не закончив поворота, рухнул боком на старавшегося выбраться из-под коня нашего латника.

Враг дрогнул. Это произошло внезапно. Только что обе стороны, полные злости и боли, резали друг друга в тесной кровавой схватке, и вот уже французы бегут. Я даже сразу не понял, что происходит. Просто стоял, оглушённый рёвом, казалось, несущимся со всех сторон:

— Святой Георгий!!!

Никогда до этого момента я не ощущал себя англичанином, но тут почувствовал себя частичкой английского воинства, и сердце загорелось жаром воинственного духа древних англо-норманнов. Скинув с плеч усталость, как скидывают плащ, я подхватил с земли чей-то меч и устремился вперёд. Кто-то прокричал: «Бейте их! Убивайте! Пленных не брать!» — и мы, окровавленные и промокшие, уставшие и озлобленные, взбегали на берег и рубили французов, не обращая внимания ни на их мольбы, ни на протягиваемые вперёд рукоятью мечи.

Когда читаешь или видишь сражение со стороны, в тебе нет и не может быть бури чувств, какую испытывает каждый человек, участвующий в массовой бойне. Битва — это сила, воля, вера и ещё целая куча тончайших оттенков одной человеческой души, помноженной на количество их в отряде, сумевшем прорвать оборону. Ярость, страх, боль — именно они являются двигателями победы или поражения. Крики, усилие, с которым ты вонзаешь клинок в тело врага, беспомощность раненого на поле боя — тоже составляющие битвы. И какой полководец может учесть всё это? В хаосе боя всё сводится к бездумным движениям, уклонам и рывкам вперёд, вбок, назад, грохоту и лязганью, режущим ухо крикам и хрипам. Всё вокруг смазанное, нечёткое, кроме тебя самого и твоих ощущений. Страх заставляет тебя напрягать силы, отбивая клинок противника, ярость — рубить врага. Всем правят инстинкт и рефлексы — времени думать просто нет.

Всё это я прочувствовал и понял потом, когда смог снова начать нормально думать, а сейчас просто лежал на траве, разбросав руки и ноги. Я настолько вымотался за этот бой, что у меня не хватило бы сил даже на то, чтобы прихлопнуть комара. Каждая клеточка тела, каждая мышца были настолько налиты усталостью, что я не мог пошевелить даже пальцем, только грудь ходила ходуном. В то же время я был рад, доволен и счастлив, так как был жив, не ранен, а главное, не струсил в своём первом бою.

Такое состояние было не только у меня. На захваченном нами берегу вперемежку с мёртвыми лежали десятка два живых, таких же, как и я, обессиленных и расслабленных воинов, дышавших наподобие рыб, выброшенных из воды. Другие, у кого остались силы или было больше жадности, старательно обирали трупы, собирали оружие и доспехи, сгоняли в кучу немногочисленных пленных и добивали раненых.

Когда я, придя в себя, уже сидел на земле и тщательно вытирал клинок от крови, подошёл Ляо. Радостно скаля зубы, начал восторженно что-то говорить, но, спохватившись, резко замолк. Опустив на землю мешок и свёрток с оружием, посмотрел на меня, как бы спрашивая: показать? Я отрицательно покачал головой. Вторым пришёл, прихрамывая, Хью. Ему не повезло. В схватке с всадником он рубанул по лошади, а та возьми и завались вместе с французом на него. Так бедняга и пролежал всю вторую половину битвы, пока солдаты не откликнулись на его зов и не вытащили из-под лошади.

— Джеффри видел?

— Да, господин. Он там с каким-то французом возился.

— Что значит, возился? — спросил я и тут же с удивлением увидел приближавшегося к нам телохранителя, который тащил на себе раненого француза.

Я просто не поверил своим глазам.

Не зарезал?! Блин! Да что это такое на белом свете делается?! Джеффри в добрые самаритяне подался!

Я уставился на бледное лицо мужчины, представшего передо мной. Его голова была замотана окровавленной тряпкой. Джеффри пояснил, что это не кто иной, как рыцарь с топором, который так настойчиво старался сжить меня со света. Как выяснилось, мой телохранитель, видевший концовку моего поединка с французом, определил по броне и оружию последнего, что тот является богатым и знатным дворянином. Сразу после окончания боя он нашёл его и, увидев, что тот не убит, а ранен, оказал ему первую медицинскую помощь.

Следующая беседа с бароном Анри де Греном, так звали моего пленника, состоялась через неделю, когда тот оправился от ран. (Оказалось, что я знаю и французский язык! Это, наверное, тоже осталось мне в наследство от Томаса Фовершэма.) Говорили мы долго. Несмотря на то что француз был старше меня лет на десять и имел четырёх сыновей, мы сошлись с ним, и пока он жил в английском лагере, много времени проводили вместе. Через несколько дней у нас состоялся разговор о выкупе. Хотя уже один раз я это проделал, но в той ситуации было больше мальчишеского желания показать своё «я», чем циничного желания обогатиться за счёт других таким путём. Я предварительно проконсультировался у знающих людей по поводу суммы выкупа, но мнения настолько разнились, что я решил взять некий усреднённый вариант.

— Сэр, я хотел бы уяснить для себя, что вы намерены предпринять в отношении моей особы?

— Как насчёт выкупа, барон?

— Слушаю вас внимательно, сэр.

— Три тысячи венецианских дукатов.

— Договорились, сэр!

— Значит, у нас есть повод опрокинуть пару-тройку стаканчиков хорошего вина!

— Никогда не отказывался от подобных предложений!

С каждым днём я всё больше привыкал к роли профессионального наёмника. Научился хладнокровно убивать и сражаться, не теряя в бою головы. Привык тщательно протирать свой клинок после боя, уже не обращая внимания на то, что очищаю его от человеческой крови, так же как привык к диким, нечеловеческим крикам, доносящимся из лазарета, где вместо наркоза — деревянная колотушка, а вместо хирургического инструмента — нож мясника и пила. Правда, если раньше я смотрел на окружавший меня мир с любопытством, то серые солдатские будни и промозглая погода свели мои интересы к житейскому минимуму. К горячей еде, тёплой постели и большой кружке подогретого вина. Уже через два месяца такой жизни я был готов выть подобно волку на пустоту и серость, но моё дальнейшее путешествие было никак невозможно по трём причинам: разбойники и мятежники на дорогах, ожидание выкупа за пленника и холодная осень с проливными дождями и раскисшими дорогами.