Глава 3 · Начало пути

То, что я ощутил, когда открыл глаза, трудно передать словами. Ярость, страх, разочарование, растерянность.

Ничего не изменилось. Балдахин над головой и рассвет, встававший над Англией четырнадцатого века. Сжав зубы, усилием воли попытался усмирить рвавшие меня на части чувства и заставить себя думать. Первое, что пришло в голову, — ещё не настало время моей отправки. Просто счётчик времени в институте не отсчитал положенные сорок восемь часов! Эксперимент когда начался? Где-то в половине десятого. А сейчас только часов пять или начало шестого утра. Надо только подождать! Я верил и не верил тому, что сам только что придумал; слишком многое не сходилось с объяснениями учёных. Слишком многое, чтобы не понять… Нет! Этого не может быть! Пытаясь уйти от подобных мыслей, я начал считать минуты. Сбился. Начал снова.

Не знаю, сколько я так провёл времени, но у меня появилось ощущение, что всё это происходит не наяву. Сон? Может быть, это только сон? Так почему меня не будят?! Почему?!! Чёрт вас всех возьми! Где же вы там?!!

В узкое окно скользнул лучик солнца. Трижды пропел рог. При этих звуках у меня внутри словно что-то оборвалось. Будто смертнику зачитали приговор!

Мать вашу! Что мне теперь делать?! Что делать… в этих… мать их, Средних веках?!!

Снаружи лязгнул засов. Дверь отворилась, и в комнату заглянул Джеффри. Вчера я сам попросил его прийти закрыть дверь, а утром, даже если будет тихо, входить с осторожностью. Мне не хотелось, чтобы зверь, оставшийся после моего ухода, причинил кому-либо вред.

Наши глаза встретились. Не знаю, что он увидел в моём взгляде, но подходить не стал, оставшись стоять возле двери. Если до его появления в самом уголке моего сознания жила надежда, что я вот-вот… то теперь она пропала, а вместо этого внутрь хлынула волна отчаяния, затопившая моё сознание. В одно мгновение я потерял всё. Имя, накопленный жизненный опыт, навыки, привычки. Правда, в этот момент я ещё не осознал, что стал пустым местом, мне пока хватало факта, что я стал узником этого времени. И, может быть, навсегда.

Попытка утопить этот факт в вине, за которым я послал Джеффри, почти не удалась, настолько велико было державшее меня напряжение, и я послал за новым кувшином. Что я тогда говорил, помню урывками, но и этого вполне хватило моему телохранителю, чтобы понять: у молодого господина начался приступ. Срочно были вызваны барон и священник.

Джон Фовершэм пробыл недолго. Несколько минут моего бреда ему хватило, после чего он развернулся и ушёл в сопровождении Джеффри, так и не сказав ни слова. Священник ещё некоторое время слушал меня, а потом оборвал на полуслове:

— Помолимся, сын мой! Обратись к Господу Богу за помощью, да не откажет он тебе в своём милосердии!

Я стал на колени и принялся молиться. Только теперь я не делал вид, что молюсь, а действительно просил Господа Бога смилостивиться надо мной и отправить меня в моё время. Спустя некоторое время выпитое вино с такой силой ударило мне в голову, что я не помнил, ни как расстался со священником, ни как заснул.

Проснувшись, снова стал самим собой, если, конечно, в моей ситуации может подойти такое выражение.

…Каждое утро я открывал глаза с надеждой. Но тут же обнаруживал, что начался ещё один день моей жизни в Средневековье. Свою тоску по двадцать первому веку я делил между вином и церковью. Нет, я не начал верить. Просто после того, как отец увидел своего сына в «новом ненормальном состоянии», он приказал моему телохранителю не отходить от меня ни на шаг. В большей или меньшей степени приказ владельца замка касался всех обитателей: следить, а если заметят что-нибудь странное в моём поведении — немедленно докладывать! Поэтому теперь, как я ни хотел, меня не оставляли в одиночестве ни на минуту. Как-то, на четвёртый день своего пребывания в образе Томаса Фовершэма, я зашёл в церквушку отца Бенедикта. С распятия, из-под копоти, на меня смотрело лицо Сына Божьего. Пахло ладаном и миррой. Меня окутала тишина. Потом скрипнула тяжёлая дверь, и мимо меня тихонько, серенькой мышкой, прошмыгнул отец Бенедикт. Зажёг свечи перед распятием Христа, опустился на колени рядом со мной и стал молиться. Горячо. Истово. Молился за меня. Затем священник встал и ушёл. И я остался один.

Глядя на теплящиеся огоньки свечей, я не раз пытался понять, что мне делать и как жить в этом диком и жестоком мире. К тому же следовало помнить о вспышках ярости. Полученная мною в наследство, готовая вырваться в любой момент, она могла подвести меня. Как её избежать, я понятия не имел. К тому же незнание местной жизни автоматически делало меня каким-то придурком среди людей, которых я, в свою очередь, считал невежественными и тупыми дикарями.

Единственный плюс в моём положении состоял в том, что мне повезло оказаться в теле Томаса Фовершэма, эсквайра и сына рыцаря, а дальше шли одни минусы. Несмотря на храбрость, проявленную в войне против Франции, сэр Джон, кроме увечий и ран, не получил ни земель, ни денег, а честь и гордость не позволили ему просить их у короля. Именно поэтому владения отца Томаса ограничивались замком и земельными угодьями на расстоянии двух километров от его стен, полученными родоначальником их рода от Генриха II Плантагенета, куда также входили две деревеньки. Только благодаря плодородию этой земли — реке, полной рыбы и раков, густому лесу, не оскудевающему орехами, ягодами, грибами и зверем, — меню господина барона имело некоторое разнообразие. В противном случае есть ему одну свинину с чёрным хлебом. Из случайно услышанного разговора прислуги я узнал, что кроме золотой рыцарской цепи на груди барона и золотого кубка, украшенного драгоценными камнями, полученного им на одном из турниров, из дорогих вещей в замке было ещё полтора десятка столовых приборов из серебра, которые составляли часть наследства моей «матери». И всё. Сундуки, предназначенные для денег, были пусты.

Будучи рыцарем не только по крови, но и по духу, Джон Фовершэм презрел «женитьбу на деньгах» и выбрал девушку, которую любил. Она стала ему верной женой, одарив любовью и нежностью, но никак не богатством. Из-за этого он сейчас балансировал на краю бедности, а я как его сын и наследник ничего не имел, кроме боевого коня, взятого в качестве трофея в бою, и старых доспехов. Впрочем, на данный момент всё это мне было без надобности, так как по меркам этого времени воин из меня был, что пуля из дерьма. Я даже не представлял, как надо на лошади сидеть. Собака на заборе — очень верное определение для меня в качестве наездника.

Правда, мой телохранитель, недолго думая, решил искоренить мои недостатки в военном деле, причём довольно оригинальным способом. Утром пятого дня он явился ко мне в комнату с двумя мечами. Только я сел на кровати и начал ворчать на тему: «Чего притащился спозаранку?» — как в меня полетел меч. Рука ловко, на автомате, вцепилась в рукоять. Вскочив на ноги, я вдруг почувствовал себя человеком, который некогда потерял нечто ценное, а теперь снова нашёл. Захлестнувшее меня чувство уверенности и непобедимости оказалось таким сильным, что я был готов сразиться с целым миром. Не знаю, что телохранитель смог прочитать на моём лице, но то, что он с поспешностью, абсолютно не свойственной ему, помог мне одеться, говорило о многом. Потом он буквально потащил меня во двор, однако, уже спускаясь по лестнице, я ощутил, как неистовость средневекового воина уходит, уступая место здравому смыслу парня из двадцать первого века.

Мы стали друг против друга, и Джеффри тут же начал атаку. Чисто из чувства самосохранения я попытался отразить удар, но моя неловкая попытка закончилась тем, чем и должна была закончиться — меч просто вылетел у меня из руки. Причём не просто был выбит, а вывернул мне кисть так, что я зашипел от резкой боли. При виде моего откровенного позора радость оруженосца сдулась в одно мгновение, словно проколотый воздушный шар. Стараясь не встречаться со мной глазами, он подобрал упавший меч и подал его мне.

Мои ощущения в этот момент представляли собой сплав злости, растерянности и стыда. В одно мгновение я перестал быть крутым парнем, способным постоять за себя, и стал беспомощным младенцем. Даже хуже младенца, так как детский разум не сознаёт свою беспомощность, а я только что расписался в ней на глазах доброго десятка зевак, выглядывавших из дверей служебных построек и хибар. Не знаю, как бы я вышел из этого положения, если бы не вспышка внезапной ярости. Именно она сорвала меня с места и бросила в атаку. На этот раз я не только не сопротивлялся её бешеному напору, но даже, наоборот, подпитал её силу своим собственным гневом. Меч в мгновение ока из «никчёмной железяки» превратился в смертоносное оружие, ставшее продолжением моей правой руки. В первую минуту, отбивая мои атаки, Джеффри радостно скалился, но потом, похоже, до него дошло, что происходит нечто необычное; что идёт настоящий бой, в котором ему надо выжить. Ухмылка слетела с его губ, а лицо напряглось от усилий, которые ему пришлось прилагать, чтобы сдержать мои атаки. К этому моменту я уже опомнился и попытался взять ярость под контроль, но мои усилия не понадобились, ярость резко пошла на спад. Отведя меч, я остановился, тяжело дыша. Джеффри лучше всех зрителей, наблюдавших за нашим поединком, понял, что произошло что-то странное, но даже в этом случае, будучи простым человеком, он не стал терзать себя сомнениями, а просто открыто радовался за меня, за мой успех.

Удивительно, но я тоже радовался. Я сумел постоять за себя, пусть даже такой ценой. Вместе с радостью пришло понимание того, что сейчас произошло.

Навыки Томаса до сих пор живы. Они вбиты в его мышцы и подсознание. Их только надо вытащить наружу и закрепить.

На следующее утро я встал с восходом солнца. Обычно говорится: «Охота пуще неволи», но в данном случае я переиначил эту поговорку: «Охота выжить пуще неволи». Если не хочу вечно сидеть в замке на правах убогого приживалы, то должен стать таким же, каким был когда-то Томас Фовершэм. Бойцом с большой буквы. К этому меня также подталкивала вполне здравая мысль для этого времени: если не освою ремесло воина, то первый же поединок закончится моими похоронами. А умирать мне не хотелось.

Исходя из всего этого, я старался выкладываться на тренировках, как только мог, что со временем стало давать неплохие результаты. Насколько я мог понять, они явились совместными усилиями моего горячего желания овладеть оружием, помноженного на «память тела» Томаса. А вот обучение верховой езде у меня проходило намного проще и спокойней, чем освоение холодного оружия. Если там мне приходилось прорываться сквозь пот, усталость и боль, то здесь я пошёл другим путём. Сделав ставку на заложенные в тело навыки, я, перед тем как сесть на коня, постарался полностью отвлечься, заставив себя размышлять о вчерашнем свидании с Катрин. Нога сама нашла стремя, и я запрыгнул в седло, как заправский наездник. Руки привычно разобрали поводья, колени сжались, и я совершенно естественно дал шенкеля. Не всё, конечно, получилось до конца гладко, но уверенности в обращении с животным у меня уже после первой прогулки здорово прибавилось. И, что там скрывать, самоуверенности тоже.

Несмотря на ежедневные многочасовые тренировки, я сумел выкроить время для ежедневного обязательного посещения… церкви. Как это ни странно звучит, но мне подобные посещения несли покой и умиротворение, к тому же маленький храм стал для меня своеобразным уютным мирком, где я мог уединиться и не торопясь подумать о себе, о жизни, об окружающем меня мире. Чего я, правда, не ожидал, так это того, что отец Бенедикт сделает из моих визитов в храм соответствующий для себя вывод: сердце Томаса Фовершэма повернулось к Господу.

Я валялся на кровати в ожидании ужина, когда ко мне зашёл Джеффри.

— Томас, нас обоих хочет видеть господин барон. Прямо сейчас.

За всё это время барон удостаивал меня разговорами лишь трижды, и все они заключались в поучениях, советах и наставлениях. Вышел из своей комнаты и подумал:

«Что за спешка? Разговор явно касается меня… Хм! Может, решили, что делать со мной дальше? Что ж, послушаем. Люди они местные, может, что дельное и подскажут».

Войдя в кабинет барона и увидев стоявшего рядом с ним священника, я только утвердился в своей мысли.

— Здравствуй, сын, — голос барона был твёрд, но во взгляде чувствовалась мягкая грусть. Он явно переживал за меня; я смог разглядеть её за его внешней суровостью.

— Здравствуйте, отец.

— Томас, отец Бенедикт говорит, что ты проявляешь усердие в молитвах. Это так?

— Да, отец.

— Раньше я не замечал за тобой подобного усердия. Что с тобой, сын?

Не успел я раскрыть рот, как в разговор вмешался священник:

— Сэр Джон, один только Господь может судить человеческие поступки!

— Всё в руках Божьих! — не стал спорить с ним барон. — Я вот почему позвал тебя, сын. Отец Бенедикт предложил отправить тебя в монастырь.

Я тут же вскинулся:

— Меня в монахи?! Какого чёрта! Я там ничего не забыл!

Хотел добавить ещё пару непечатных слов, но вовремя спохватился, а затем ещё и обругал себя:

«Какого хрена ты тут выступаешь, идиот несчастный! Заткнись и слушай!»

Барон, увидев мою вспышку, коротко усмехнулся в бородку:

— Вот сейчас ты, Томас, именно такой, каким я тебя помню!

Священник, в свою очередь, также не замедлил отреагировать на мои слова:

— Не богохульствуй, Томас! Не забывай, что ты исцелился только благодаря воле Божьей! Разве ты не понял, что Он в своей милости убрал душу грешника из его тела и вложил чистую, дав ему возможность стать истинным христианином? Господь милостив к тебе, Томас! Ты должен это помнить всегда и благодарить Господа денно и нощно! А где ты сможешь это сделать лучше, как не на освящённой земле!

Голос священника был тонок, слегка дребезжал, но от этого был не менее строг и резок. При последних словах он патетически простёр руку вверх, а уже в следующий момент с искривившимся от боли лицом схватился за сердце и навалился животом на массивный стол. Немного так постоял, потом слабо махнул рукой, дескать, всё в порядке, и медленно опустился в заботливо придвинутое телохранителем кресло.

Сомнений не было: к его святой любви к Богу, горевшей в душе, примешивалась простая любовь к человеку по имени Томас Фовершэм. Здесь, похоже, жила одна большая семья, пусть даже не связанная родственными отношениями. Взять хотя бы тревожные взгляды, которыми обменялись барон и телохранитель, когда старик схватился за сердце. А ещё я знал, что все трое любили меня, но при этом каждый, опять же, по-своему выказывал свою любовь ко мне.

— Отец Бенедикт, как вы себя чувствуете? — спросил барон.

— Всё хорошо, сын мой. Только будет лучше, если говорить будете вы. У меня что-то голова кружится.

— Хорошо. Томас, отец Бенедикт считает, что твоё помутнение рассудка это кара Божья за твои прежние грехи, — голос барона был ровен. — Он также думает, что твоё теперешнее состояние — это испытание для твоей души, сын! И как только Господь Бог посчитает, что ты стал на путь исправления, он вернёт тебе память! Ещё наш добрый священник считает, что твоя новая душа сейчас, как никогда, подвергнута соблазну со стороны врага рода человеческого.

— Это как понимать? На мою душу охотится дьявол?!

— Не упоминай имя врага Господа! — прошелестел отец Бенедикт.

«Не утерпел священник. Вставил свои пять копеек. Блин, взрослые люди, а чем занимаются? Я тоже хорош! Вечно лезу поперёк батьки в пекло! Что у меня за натура такая? Тебе добра желают. О душе заботятся, а ты… А что я? В рыцарях не удалось побыть, значит, попробую сделать карьеру в монахах!» — я просто не смог удержаться, чтобы не съязвить, пусть мысленно, когда узнал, из-за чего поднялся весь этот переполох.

— А что я буду в этом монастыре делать? Учиться на монаха?

— Отец Бенедикт говорит, что на освящённой земле монастыря, среди благочестия и набожности, ты должен укрепиться в вере, что, возможно, даст тебе полное исцеление.

— И сколько мне там придётся быть?

Тут священник опять вмешался:

— Пока не обретёшь крепость духа в борьбе с нечистым! Именно он наслал на тебя тот припадок! Только твоя истинная вера в Господа вылечит тебя, Томас! Я верю в это! Мы все верим в это!

Подумав, я решил, что это не самый плохой повод уехать из замка, так как влачить жалкое существование у меня не было ни малейшего желания. Чтобы понять это, мне вполне хватило двух с половиной недель местной жизни.

А так поеду, посмотрю, как живут люди, может быть, что-нибудь и придётся по душе. Люди, дело или ремесло.

— Томас, у меня есть старый друг, — сказал барон. — В молодые годы мы были неразлучны с ним, как братья. Сражения, вино, женщины… Всё испытали: и горечь поражений, и радость побед… Меч и вера были для нас защитой, как в духовной, так и в мирской битве, пока в одном сражении удача оказалась не на нашей стороне: я был тяжело ранен, Ричард Метерлинк тоже, да ещё и попал в плен. Я долго лечился, ничего не зная о нём, и только спустя полтора года узнал о его судьбе. Вернувшись из плена, он неожиданно для всех ушёл в монастырь. Мы не виделись с ним семнадцать лет, но я слышал много хорошего о нём и его богоугодных делах. Теперь он Глава Уорвикского аббатства. Думаю, что он, как бывший рыцарь и служитель Господа, сможет помочь тебе в выборе дальнейшего пути. К тому же его аббатство находится от нас всего в трёх днях пути.

— Когда отправляться?

Барон бросил взгляд на Джеффри. Тот ответил не сразу, сначала что-то прикинул в уме:

— Дня через четыре. Не раньше.

— Поедешь через пять дней, — подвёл итог нашей беседы хозяин замка.

Определение срока отъезда исходило из скорости обретения мною навыков, причём это относилось не только к фехтованию и выездке, так как к ним мой телохранитель добавил общую физическую подготовку, которая заключалась в беге по пересечённой местности в окрестностях замка. Причём не налегке, а с мешком, наполненным песком, за плечами. Дважды в день. С этим я тоже спорить не стал. Моей задачей на первое время стало элементарное выживание в этом мире, а без навыков воина это было почти невозможно.

Моя профессия электрика, полученная в профтехучилище, здесь явно не котировалась, а умение дать в зубы — как-никак пять лет занимался боксом — не приветствовалось. По крайней мере, в кругу знати. Я мог водить машину, стрелять из автомата, но при этом не знал ни устройства этих механизмов, ни как их изготовить. Так же как не имел элементарных практических знаний ни по химии, ни по металлургии или оптике. У меня было ровно столько умения, сколько у джинна из песни Владимира Высоцкого: «Кроме мордобития — никаких чудес». А я хотел стать сильным и богатым. Да-да. Обязательно богатым.

«Деньги и информация правят миром», — сказал кто-то умный. Денег у меня не было. Впрочем, как и полезной информации…

Правда, оставалась надежда на обрывочные знания, приобретённые мной на исторических фестивалях и собраниях исторического клуба в институте, но дело в том, что если летние фестивали я практически не пропускал, то собрания в институте посещал только время от времени. Причём если обсуждаемая тема казалась мне интересной, то я впитывал в себя исторические факты и даты, а когда не представляла интереса, то просто пропускал всё мимо ушей. Теперь мне приходилось расплачиваться за свою избирательность, тщательно выуживая обрывочные данные из памяти и пытаясь понять, насколько они применимы к данному отрезку истории. Да, я знал о крестовых походах, об ордене тамплиеров, о Столетней войне между Англией и Францией. Знал отдельные даты, имена и места сражений, но в большинстве своём эти события уже прошли или ещё не скоро будут. Как, например, битва при Азенкуре, которая произойдёт в 1415 году, где англичане в очередной раз разобьют французов. Знал, что Италия в данный период является не единой страной, а кучей отдельных городов-государств. Знал о наёмниках-кондотьерах, как и о семействе Борджиа — роде политиков, полководцев и убийц, но только в плане интересных фактов, а не в свете исторических хроник.

Далеко не всегда даже эти знания сразу всплывали в памяти. Бывало, что они проявлялись только при упоминании запечатлённого в истории имени или при виде конкретного предмета. Именно так получилось с арбалетом. Перед отъездом я заглянул вместе с Джеффри в арсенал — оруженосец хотел выбрать себе кольчугу. Небольшая комната без единого окна была полна пыли и пауков. Сам оружейный склад состоял из двух деревянных стоек, прикреплённых к стенам, да ещё в дальнем углу расположился большой сундук. На стойках стоял десяток пик, три меча и четыре боевых топора. Джеффри сразу направился к сундуку. Открыл крышку, и я увидел внутри несколько свёрнутых кольчуг и шлемов. Когда он, вытащив кольчуги, стал подбирать себе подходящую броню, я решил тоже покопаться в сундуке и обнаружил на дне арбалет. Взял его в руки, и у меня неожиданно возникло ощущение, какое бывает при встрече с хорошим приятелем, которого давно не видел. Дело в том, что на исторических фестивалях я одно время увлекался стрельбой из лука, а затем мой интерес перешёл на арбалет. В какой-то период он меня настолько заинтересовал, что я даже начал подумывать: не сделать ли мне его самому? Ребята дали мне чертежи и сказали, что помогут с материалами. С месяц взахлёб читал об арбалетах, изучал различные конструкции, а потом… раз — и охладел! Так ни Робин Гуда из меня не получилось, ни мастера, но кое-каких знаний по истории и устройству арбалетов я сумел нахвататься. В том числе неплохо знал о механических устройствах натяжения тетивы арбалета. «Козья ножка». Этот рычаг со скользящей вилкой и крюками для тетивы получил такое название из-за своей формы. Несложный по конструкции, он позволял натянуть тетиву без помощи ног, тогда как сейчас её натягивали мускульным усилием или с помощью крюка, закреплённого на поясе стрелка. В этом случае нога упиралась в стремя арбалета, затем стрелок приседал, зацеплял тетиву за поясной крюк, после чего выпрямлялся и, таким образом, натягивал её. Я не знал, применяется ли сейчас «козья ножка», но точно знал, что «немецкая», а за ним «английская» системы натяжения тетивы появятся только в пятнадцатом веке. Я поинтересовался у Джеффри, как сейчас обстоит с этим дело, но тот недоумённо пожал плечами и предложил спросить об этом у арбалетчика Хью.

Оставив телохранителя в арсенале, я отправился на поиски солдата и нашёл его у кузницы.

— Слушай, Хью, как сейчас натягивают тетиву арбалета?

Солдат вытаращил на меня глаза, некоторое время смотрел непонимающе, но потом спохватился и сказал:

— Мой господин, ради бога, извините меня! Вы всегда предпочитали меч или боевую секиру… Всем известно ваше пренебрежение к арбалету! И вдруг вы неожиданно меня о нём спрашиваете. Вот я и растерялся, господин.

— Ты мне так и не ответил, Хью.

— Натягивают с помощью рук или поясного крюка, господин.

— А про рычаг для натяжения тетивы под названием «козья ножка» ничего не слышал? Это такое приспособление… Короче, с его помощью легче и проще натягивать тетиву. Даже всадник, не слезая с коня, может это сделать.

— Нет, мой господин. Никогда не видел и не слышал. Наверно, генуэзцы придумали? Или немцы?

— Точно не слышал?

— Нет, мой господин. А откуда господин узнал о таком?

— Прочитал в одной книге…

Глаза бедного солдата раскрылись шире некуда, да и челюсть понемногу начала отвисать.

«Блин! Да что… Книга! Похоже, этот Том был тупой дубиной! — я неожиданно разозлился. — Как вы все мне дороги, кретины чёртовы!»

— Чего вылупился? Я картинку в книге видел! И вот теперь неожиданно вспомнил.

Хью подобрал челюсть. Картинка — это понятно. Вот чтоб читать… этого за молодым господином не водилось. А картинку любой поймёт!

После этого разговора я долго размышлял об усовершенствовании арбалетов. С другими, более сложными системами натяжения нужно возиться очень долго: рисовать чертежи, затем искать мастеров-умельцев, которые бы их поняли. Потом работать с металлом, вытачивать зубья шестерён… Но даже не это самое главное. Здесь были нужны деньги, и немалые. К тому же подобные конструкции для меня лично были бесполезны в практическом плане. Подобной идеей лучше заинтересовать короля или очень богатого вельможу, имеющего большую дружину. Впрочем, можно и для себя изготовить, если к тому времени буду иметь свою армию. А «козья ножка» на данный момент было то, что надо. Простая в изготовлении, она резко увеличивала скорострельность арбалета и, что немаловажно, давала возможность заряжать его, не слезая с лошади. Но тут опять всё упиралось в деньги, а как их заработать, я даже не представлял.

Отъехав метров на сто от замка, я остановился на повороте дороги. Обернулся. Некоторое время смотрел на родовое гнездо Фовершэмов. Честный, гордый, воинственный, но весьма небогатый дворянский род. Блеснул на солнце металл — шлем часового, на башне колыхнулся под порывом ветра флаг с гербом хозяина замка. Некоторое время вбирал в себя эту картину, чтобы сохранить её в памяти, ведь может так случиться, что этот замок я никогда больше не увижу. По крайней мере, возвращаться я не планировал, поэтому можно сказать, что мой взгляд — это прощание с замком и его обитателями. Меня здесь не только ничего не удерживало, но даже наоборот. Дело в том, что люди, жившие здесь и знавшие Томаса с детства, сейчас видели во мне тронутого умом человека. Жалостливые взгляды этих людей вместе с пересудами за моей спиной кололи не хуже иголок, отравляя мне жизнь. Каково чувствовать себя дурачком? А мне пришлось испить эту чашу до дна.

«Лучше будет для всех нас, если мы окажемся как можно дальше друг от друга», — с этой мыслью я тронул коня и отправился навстречу судьбе.

Я планировал ехать в аббатство один, но получилось иначе. Джеффри попросил замолвить за него словечко перед господином бароном. Дескать, тот не хочет отпускать его со мной. Я попробовал открутиться, мол, слово хозяина замка — это закон, но телохранитель продолжал меня упрашивать, и я дал согласие поговорить с «отцом». Впрочем, в какой-то мере я даже был рад тому, что у меня будет такой надёжный попутчик. Следующей неожиданностью стал арбалетчик Хью. Вечером того же дня, выйдя во двор, чтобы подышать перед сном свежим воздухом, я заметил солдата, стоявшего недалеко от входа. Увидев меня, Хью тут же подошёл.

— Господин, можно мне отправиться с вами?

— А тебе-то чего дома не сидится?

— Мой господин, скажу вам чистую правду. У меня в жизни осталось лишь одно-единственное желание: умереть на поле боя, а не в постели.

Я догадывался, что все эти ветераны малость сдвинуты на войне, так что подобное заявление меня не только не удивило, но ещё больше утвердило в этой мысли. Мне не хотелось его брать, но попытки убедить его, что я еду не воевать, а совершать в своём роде паломничество, ушли впустую. К тому же, как выяснилось, он уже был у барона, и тот дал согласие на его отъезд. Немного подумав, я тоже согласился. Как-никак, а именно он был тем солдатом, который помог Джеффри доставить тяжелораненого Томаса в Англию. Хью считался самым младшим по возрасту в гарнизоне замка. Было ему лет сорок, но это я так считал, а сам арбалетчик не знал своего возраста. Невысокий рост и мускулистые, широкие плечи вместе с мощными руками делали его фигуру чуть ли не квадратной. Секира, лук и арбалет были его основным оружием. Правда, арбалета Хью не получил, только лук. Барон дал мне немного денег, на которые я должен был содержать в пути не только себя, но и двух сопровождающих.

Зря я взял с собой Хью. Это ж сколько денег уйдёт на его жратву! А нам ехать целых три дня, да и в монастыре они могут пригодиться. Ещё неизвестно, сколько там жить придётся. Да-а, нужно срочно изыскивать способ добывания денег!

Впрочем, это, как и всё другое, отошло в сторону, когда началось моё путешествие. Как говорится, «новые места, новые люди, новые впечатления»…

Чёрт возьми, ведь я находился в самом настоящем Средневековье, где ещё никогда не ступала нога человека двадцать первого века!

Подобные мысли и чувство первооткрывателя, ступающего в неведомое, охватили меня, хотя я прекрасно знал: пройдёт день, другой, новизна восприятия сотрётся, и окружающая картина станет привычной.

Вопросы, по мере их возникновения, я задавал своему телохранителю, который ехал рядом со мной. Хью держался сзади. Стоило мне поинтересоваться худым мужчиной, понуро плетущимся по обочине дороги с большим коробом за спиной, как я тут же получил ответ: бродячий торговец, ходит по деревням, продаёт всякую мелочь. Джеффри, как я уже заметил, перестал удивляться моим самым разнообразным вопросам. В какой-то мере ему, похоже, даже нравилось всё мне объяснять. После того как мы выехали из ворот замка, его поведение по отношению ко мне изменилось. Если там он был вроде дяди, опекающего своего любимого племянника, то теперь обращался ко мне как покорный слуга к господину.

Несколько часов спустя мы добрались до речки. Густой кустарник на пологом берегу давал отличную тень. Здесь мы и решили остановиться, а когда схлынет жара, ехать дальше. Пока я, скинув сапоги, блаженствовал в тени, Джеффри и Хью готовили обед. Покончив с едой, мы легли отдыхать. Спать мне не хотелось, хотя я и сильно устал. Ныли мышцы ног и спина, непривычные к таким длительным переездам, но помимо этого была ещё одна причина: меня манила речная вода. Прохладная, но не холодная — это было то, что придаст бодрость телу и снимет усталость. Я бы уже давно плескался в реке, только вот мои спутники не выказывали желания купаться. Вообще, я успел заметить, что чистоплотностью Средневековье не блещет. Не желая лишний раз выделяться, я лежал на траве. А потом не выдержал и полез-таки в речку.

Вода не только освежила и взбодрила меня, она даже сумела на какое-то время заставить забыть обо всём, смыв вместе с потом и грязью разницу во времени. Отмотав кролем метров сто против течения, я перевернулся на спину, и вода понесла меня обратно. Приятная усталость пополам с беспричинной радостью внесли в мою душу умиротворение, но стоило мне достичь места нашей стоянки, как я увидел два встревоженных и ошеломлённых лица. Хью, увидев мой взгляд, опустил руку, указывавшую на меня, но не перестал что-то возбуждённо шептать на ухо Джеффри. Моё радостное настроение разом погасло, словно свеча на ветру.

Опять лопухнулся! Похоже, этот сукин сын Том был не только неграмотным, но и не умел плавать! Отлично! Как мне объяснить им своё умение? Как?! Мол, на картинке видел? Да ну их! Будут лезть с вопросами, просто пошлю по известному адресу!

Из принципа сделал ещё один заплыв метров на пятьдесят и выбрался на берег, готовый послать обоих куда подальше, но оба солдата решили эту проблему за меня, сделав вид, что ничего не произошло. Ещё час мы отдыхали, а потом продолжили путь.

Вскоре узкая лесная дорога привела нас к торговому тракту. Даже мне, незнакомому с местной жизнью, нетрудно было понять, что это именно торговый тракт — в обе стороны тянулись возы с товарами и караваны мулов, гружённых поклажей.

Когда мы приблизились к дороге, от ближайшего обоза отделились несколько вооружённых всадников и направились к нам. Но почти тут же повернули обратно, увидев флажок с гербом на моём копье. Я с интересом принялся разглядывать купца, ехавшего впереди обоза. На нём была странная шапка, имеющая некоторое сходство с восточным тюрбаном, с плеч спадал наброшенный поверх нарядной одежды длинный плащ с меховой опушкой.

Ведь жарко же! Зачем ему тёплый плащ? Вот люди! И здесь престиж выше здравого смысла ставят!

Выехав на тракт, мы обогнали купеческий обоз, хотя и с трудом, так как приходилось лавировать среди людей, бредущих по дороге.

И чего им всем дома не сидится?

Подобное столпотворение для меня было внове, поэтому я только успевал крутить головой. Если на просёлочной дороге, по которой мы ехали, за всё время я насчитал только шесть путников, то здесь счёт шёл на десятки. Кто путешествовал в одиночестве, кто шёл в компании. Пеших обгоняли телеги, тянулись вереницы мулов, скакали всадники. Это был ещё невиданный мною кусочек средневековой жизни. Пусть я не встретил ни рыцарей, ни прекрасных дам, но зато здесь вполне хватало хорошеньких женщин и ярких красок. Несмотря на обилие белых, чёрных и тёмно-коричневых цветов, почти каждый из путешественников имел в одежде вставки из другого материала. Те, кто побогаче, как купец, который ехал на муле и вёл двух других с поклажей, выглядели не в пример более ярко. Рубашка на купце была огненно-красная, а обтягивающие его полные ноги штоссы — сине-жёлтого цвета. А ещё простолюдины не имели никакого желания бухаться передо мной на колени. Правда, мне уступали дорогу, но основная масса народа наплевательски относилась к моему присутствию, а кое-кто даже бросал на меня недружелюбные взгляды исподлобья.

Блин! А мне эти недоучившиеся историки толковали, что знать в Средние века — это было всё! Какое там! Вон та немытая харя так прямо волком на меня смотрит!

Тогда я не знал, что после битв при Креси и Пуатье, где английские лучники повергли наземь надменное рыцарство Франции, простые люди поняли, что не только рыцари являются силой, стоящей на охране английского королевства, но и простой народ. Английские лучники и валлийские копейщики завоевали такую же военную славу, на которую до сих пор претендовали только рыцари. Народ почувствовал свою силу. Когда все это поняли, то возник вопрос: почему они, а не мы? Почему они живут в замках, а не мы?! Почему не мы, а они проводят время на турнирах, пируя и охотясь в своё удовольствие?! Да, я пока не знал всего этого, поэтому был удивлён, насколько велика разница между описанной в книгах историей и живой реальностью, представшей перед моими глазами.

Вообще-то, начало путешествия мне нравилось, да и поведение окружающих временами было настолько необычным, что казалось, они разыгрывают сценки из спектакля, который можно назвать «Жизнь в Средневековье». Взять, например, нищенствующего монаха в чёрной рясе, встреченного нами по дороге. Стоя на коленях на обочине, он что-то бормотал себе под нос, пока мы не приблизились, после чего он жалобно начал призывать к милосердию. Смысл его речи заключался в следующем: только помогая ближнему своему, можно предстать перед вратами Царства Небесного. В данном случае — помогая ему. В ответ на его проповедь с противоположной стороны дороги раздался насмешливый голос одного из двух идущих рядом ремесленников:

— Эй ты, святоша, что ты нас пугаешь грехами! Когда они накопятся, я пойду и куплю в церкви индульгенцию на их отпущение! Вот тогда посмотрим, кто из нас будет стоять у святых врат Царства Божьего!

Монах тут же вскинулся, потрясая сжатыми над головой кулаками:

— Душа твоя, грешник, что чёрствая и заплесневелая корка хлеба!

В разговор тут же вступил, судя по виду, крестьянин. Бесформенная шапка, куртка из недубленой овечьей шкуры, некогда белые, а теперь в пятнах разноцветных заплат штаны, доходящие до земли. Он проходил мимо монаха, но, услышав эти слова, остановился и сунул тому под нос тяжёлые натруженные руки с чёрными ободками грязи под ногтями:

— Не тебе, святоша, говорить о хлебе! Посмотри на эти руки! Это они выращивают хлеб, о котором ты говоришь! Видишь их? Теперь покажи свои! Посмотрите, люди, какие они у него гладкие да белые! Что ты ими делаешь?! Ничего! Только деньги у народа вымогаешь! Люди, посмотрите на него, это же самый настоящий клещ, пьющий нашу кровь!

Ну, ты посмотри! И тут революционеры! Даже в четырнадцатом веке нет от них спасения!

Мы уже отъехали метров на пятьдесят, когда услышали громкие крики. Дружно оглянувшись, увидели убегающего монаха, за которым нёсся крестьянин с палкой в руке. Небольшая толпа, собравшаяся на обочине, хохотом, гиканьем и криками подбадривала крестьянина. Монах бежал, так забавно подпрыгивая и размахивая руками, что я не удержался и рассмеялся вместе со всеми.

Вскоре мы снова съехали с тракта на узкую дорогу. Она тянулась через густой лес, где ветки дубов и буков образовали две зелёные стены, а иной раз крышей смыкались над головой. Этой дорогой, видимо, пользовались так редко, что местами трава закрывала колею, оставленную колёсами крестьянских телег. В глубине леса было очень тихо. Безмолвие нарушалось лишь лёгким шелестом листьев да воркованием диких голубей, и только раз я услышал где-то далеко в стороне охотничий рог и резкий лай собак.