Глава 2. Узы семейные

Меня провели на кухню мимо чуть притворенной двери, за которой слышались высокие голоса. Мельком увидела женщин в красивых платьях, с прическами, какие только в журналах и показывали. Наверное, соседки в гости пришли. Тетя подтолкнула меня в спину, чтобы не задерживалась, а потом указала на стул в уголке кухни:

— Садись. Катерина, завари-ка нам кофе! Ты, племянница, кофе-то пьешь?

— Растворимый, когда завезут в магазин, — смущенно кивнула я, расправив складочки на длинной юбке и сложив руки на коленях.

Тетка закатила глаза, издав какой-то странный звук, потом вздохнула и облокотилась на стол, положила полный подбородок на ладони:

— Ну, рассказывай, что ли.

— А чего рассказывать…

— С родителями что? С Прасковьей? С бабкой Анфисой? Кто твой отец? Все рассказывай, как на духу.

Вслед за теткой и я вздохнула:

— Так мамка померла весной. Вот сорок дней справили, я и начала готовиться к отъезду. А тятя… Из Артемьевых он, старший, Ульян.

— Значит, Ульян… И где же он?

— Замерз на охоте прошлой зимой. За маралом погнался, не рассчитал. Вернулся через ночь весь обмороженный, мы уж его и так, и сяк, растирали, настойками поили, молились, а Бог забрал к себе.

— А мать от чего умерла?

— Так сердце, сказали бабы, — вздохнув, я вспомнила мамкины рассказы о снах, в которых к ней приходил ненаглядный Ульян. — Тятя к ней наведываться стал, да еще с младенчиками…

— Какими еще… младенчиками? — строго спросила Катерина от плиты, помешивая в странной серебристой узенькой кастрюльке длинной ложкой.

— С братиками моими. Двое до меня скончались, совсем крохами, а еще трое после меня. Одна я осталась да выросла.

— Мракобесие, — пробормотала тетя, растирая пальцами виски. — Дикие люди, совершенно дикие…

— Не скажите, Аделаида Марковна, — возразила Катерина, дунув на вздыбившуюся пенку. — О таких случаях рассказывают часто. Только не муж это приходит, а черт!

— Тьфу на тебя, Катерина! — рассердилась тетя, хлопнула ладонью по столу. — Вот что. Раз приехала, племянница, оставайся. Что-нибудь придумаем. Но запомни! В моем доме никаких богов, чертей, мистических снов и прочей христомудрой глупости! Мы атеисты, в бога не верим, икон не держим.

От испуга я чуть было не перекрестилась, но рука застыла на полпути. Лучше не делать ничего поперек, тетя ведь и выгнать может, вон какая грозная!!Лк потерплю, ничего страшного, а молиться сама потихонечку буду в уголочке…

— Катерина, устрой… как ее там? Василису?

— Васса я, — чуть слышно выдавила я, боясь прогневить тетю.

— Вассу, да. Устрой ее в дальней комнатке.

— Я ж там глажу! — возмутилась Катерина, поставив перед тетей фарфоровую чашечку с кофе. Потом и мне подсунула под нос вторую, только побольше и не такую красивую. А тетя фыркнула:

— Ну и гладь себе на здоровье. Кровать освободи девушке, вещи прибери, все равно ей много места не надо.

Отпив аккуратненько глоточек — так тятя пил чай с кусочком хлеба — сказала и мне:

— А ты осмотрись пару дней, а потом решим, чем займешься. Работу тебе надо найти, только пока не представляю где…

— Да я, тетя Ада, могу и по дому, и по хозяйству, и шить умею, и вышивать…

— И на машинке, и крестиком! — хихикнула Катерина от раковины.

— Крестиком умею, а вот на машинке никогда еще, — извиняющимся тоном ответила я ей. — За скотиной ходить, охотиться — меня тятя учил!

— Дикие… — чуть слышно пробормотала тетя, снова массируя виски. — Ну какая скотина в Петербурге, деточка?

И правда, что это я… Ни коров, ни овец здесь, конечно же, нет. Что же мне делать, какую работу найти?

— Все, я должна идти к гостям.

Тетя допила кофе, тогда как я даже не прикоснулась к своему, и встала:

— Зайду попозже, перед ужином, тогда и поговорим обо всем.

Она проплыла мимо меня, обдав чудесным запахом диковинных цветов. Хорошая все ж таки у меня тетка! Приняла. Ажно от сердца отлегло, стало тепло и мягонько, словно цыплят в подол насобирала… А вот Катерина, видно, была недовольна. Бурчала что-то себе под нос, прямо как мамка, когда та сердилась. Да еще грохала сковородками, которые чистила. Потом подошла к столу, взяла чашку теткину да мне говорит:

— А ты чего кофе не пьешь? Хоть бы попробовала!

Я поспешно схватила кофе, отхлебнула маленько, чтобы не обижать, да так и застыла с этой горечью во рту. Плюнуть бы — а некуда! Все ж чистенькое, никуда не выбежишь… Пришлось глотать. На свадьбу бы такой варить — горьче браги был бы!

— Что, не понравилось? — уперла Катерина руки в боки. — А ты привыкай. Тут только такой и пьют!

— Сахарку бы, тетя Катерина, — жалобно попросила. А та хмыкнула:

— Тетя Мотя! Ну какая я тебе тетя? Ты бы и Аделаиду Марковну тоже по имени отчеству называла.

Она поставила передо мной сахарницу, полную рафинада, и с нажимом сказала, опершись ладонями о стол:

— Так лучше будет.

— Хорошо, — я решила соглашаться со всем, что мне велят. Быть покладистой и послушной. Положила два кусочка сахара в чашечку и размешала. Не зря тетка живет в таком красивом доме, одевается так хорошо, гостей таких важных принимает… Уж точно умнее меня. А и я научусь. Пока что буду помогать по хозяйству. И вот с этой вот тетей-не-тетей Катериной подружусь, может, какая родственница дальняя…

В коридоре послышалось громкое и тягучее: — Люди-и-и, кто дома?

Стук-перестук по полу, и в кухню ворвалось нечто цветное, пахнущее острыми духами, веселое:

— Катерина, чего там у маман, гости, что ли? Есть что поесть, и я убегаю, меня Артур ждет!

Девушка моего возраста, ослепительно красивая, вроде тех, которые показывали одежду в журналах мод, крутанулась на высоченных каблуках и заметила меня:

— Здрасьте! Катерина, твоя родня из деревни приехала?

— Сядь, Лерочка, покушай, зайка! — и Катерина поставила на стол, где раньше сидела тетка, тарелку супа. — Сегодня твой любимый, рисовый с фрикадельками!

Лерочка села и принялась есть, то и дело поглядывая на меня блестящими темными глазками. У нее были длинные загнутые ресницы, отчего-то синие, и черные цвета воронова крыла волосы кудрями, заколотые на затылке в сложную и очень красивую прическу. Насытившись, видно, любопытно спросила:

— Так ты кто?

— Васса я, — сказала с запинкой, не сразу поняв, что обратились ко мне.

— Твоя родня, Лера, — с упором на первое слово значительно ответила Катерина.

— Аделаиды Марковны племянница. Из Сибири откуда-то.

— Красноярский край… — пробормотала я, уткнувшись в чашку. Лера хмыкнула:

— Вот дела! Не знала, что у нас есть родня в тундре! Ну и как тебе тут, в Питере?

— Красиво, — вежливо ответила, опасаясь смотреть на двоюродную сестру. Господь всемогущий, она такая… городская… ухоженная, прямо кукла из витрины магазина! Как бы мне хотелось хоть немножко походить на нее… Лера, видать, в отца пошла внешностью, потому что не было у нее мамкиных глаз. Ну, не всем в мире урождаться в родню. За тем Господь и создал людей разными.

— Поступать приехала? — спросила Лера между двумя ложками супа.

Я головой помотала. Какое там поступать, я в школу-то ходила только до четырнадцати годков, потом учительница наша уехала в Красноярск, не выдержала, как бабы говорили, не сдюжила. Хотя и просили ее остаться, помогать с хозяйством хотели…

— Ладно, чмоки-чмоки, я побежала! — Лера отодвинула пустую тарелку и вытащила из большой сумки маленькую сумочку, точно кошелек, а из нее — тюбик помады. Да не простой, а жидкой, будто краски кто налил. Я смотрела во все глаза

— никогда не видала такого! Даже у учительницы такой не было. Лера намазала губы толстым слоем, глянула на себя в зеркало кухонной машины с ручкой и встала:

— Скажешь маман, что я поздно приду, ладно, Катерина?

— Иди, иди, золотце, скажу! Осторожнее там только! — напутствовала ее женщина. Прямо как мамка меня, когда я одна в тайгу уходила на охоту или за ягодами. Только тут не медведя опасаться надо, видать, машин да трамваев…

Лера процокала каблучками мимо меня, не попрощавшись, только запах духов и остался после нее на кухне. Катерина быстро прибрала со стола, смела крошки в мусорное ведро и встала передо мной:

— Что кофе не пьешь? Только продукт перевела на тебя! Ладно, пошли устраиваться, раз остаешься.

Длинный коридор освещали красивые лампы, спрятанные в налепленных там и сям колоннах. И ведь светло-то как! У нас свет давали раз в день на пару часов — чтобы постирать в машине, радио послушать, у кого оно было. У нас не было. Тятя не любил, говорил — все беды от мира.

— Тут моя комната, там, — Катерина показала на двери дальше по коридору, — спальня Аделаиды Марковны и Константина Алексеевича, Леры, кабинет и ванная. А вот здесь ты пока будешь жить.

Она отворила дверку в углу и вошла в комнату. Окно была завешено темной шторкой, которую Катерина отдернула, и комната наполнилась полуденным солнцем. Ох ты, как уютно! Кровать широкая, правда, на ней стопками лежат вещи, а поперек комнаты стоит доска на ножках, а на ней — маленький пластмассовый утюг. Как же гладить таким? Прижмешь штанину иль юбку, а он и развалится в руке! Вот у них дома утюг был так утюг! И отпарить можно было, и сам своим весом разглаживал…

— Ставь сюда свои чемоданы, девочка. Я приберу с кровати, погоди.

Она принялась складывать вещи с кровати на доску, бормоча:

— Потом надо будет по шкафам, не спутать бы… А тут… Как теперь гладить? Куда доску поставить, ума не приложу…

— Да вы не беспокойтесь, мне много места не надо, — робко сказала я, пытаясь уместить чемоданчик между спинкой кровати и большим шифоньером. — А доску можно подвинуть вот так.

Подтолкнула тяжелую штуковину ближе к стене и осмотрелась. Образовался проход, где к шкафу можно было протиснуться худому человеку. Катерина явно бы не смогла, а мне это удалось без труда. Осмотрев комнату, женщина махнула рукой:

— Ладно, посмотрим, как дальше будем. У тебя белье-то есть? Полотенца там, простыни?

Я покачала головой, краснея. Вещи из родного дома решила не брать — все они были старыми и протертыми. Взяла только рушник, который мамка вышивала на свою свадьбу, и тот, что я сама вышила для моей. В них завернула библию и книги. Думала, куплю.

— У меня есть деньги, я могу…

— Ой, ладно. Подожди, сейчас принесу. Ты, наверное, хочешь вымыться с дороги?

Карие глазки Катерины пытливо взглянули в мои глаза. Я неуверенно кивнула, хотя мылась два дня назад. Специально баню растопила для такого дела, не в субботу, а посреди недели. Но Катерина явно ждала положительного ответа, вот его я ей и дала.

— Ну тогда бери шампунь, гель-душ и пошли, покажу ванную.

— Нет у меня… — прошептала едва слышно. Откуда шампуням взяться-то, если магазин закрыли лет пять назад? Да и раньше туда только хозяйственное мыло завозили… Мамка, как и все бабы в деревне, варила щелок и сушила его на солнце кирпичиками. А для косы корень мыльнянки копала да кипятила. С ромашкой мешала еще, говорила, это для светленьких, как я. Себе шалфей собирала…

Катерина со вздохом закатила глаза, снова махнула рукой:

— Ну прямо сирота казанская! Пошли уж. Выдам тебе и шампунь.

Она привела меня в чистую светлую комнату, так не похожую на нашу баньку, отдернула пластиковую занавеску, и я увидела ванну. Ой-ой! Какая красивая, какая гладкая и блестящая! Ни за что в нее не полезу! Еще испачкаю, что мне скажет тетя?

— Горячая вода, холодная вода, — показала Катерина на краны, потом на полочку над ванной: — Шампунь, гель-душ, полотенца в шкафчике. Вещи для стирки сложишь в корзину. Поняла?

Я смотрела, понимая, что ничего не понимаю, но на всякий случай кивнула. Разберусь. Мамка говорила, что молодым проще приспособиться, у них голова, как губка — все впитывает, а вот старым уже труднее, они привыкли. Я еще молодая, научусь.

— Долго не мойся, воду не трать, не в деревне! — напутствовала меня Катерина перед тем, как выйти, а я только головой покачала. В деревне воду носить надо из колодца, не наносишься, чай.

С кранами я разобралась быстро. Сначала вертела, а они вертеться не хотели. Случайно толкнула вверх, и струя теплой воды ринулась в ванну, шипя, как призрачный полоз, потревоженный в кустах. Торопясь, я вылезла из одежды, осторожно ступила ногой на гладкую скользкую поверхность, ощутила жар воды. Господи, как же помыться? Во что воду набрать? Ни тазика, ни ведерка… Разве что согнуться в три погибели.

Так я и сделала. Ужасно неудобно оказалось, но что поделать. Раз уж приехала в город — надо привыкать. Вытряхнула в ладошку немного белого густого шампуня и принялась натирать мокрые волосы. Сразу почувствовала пену, которой надо было добиваться долго с мыльнянкой, а тут прямо поперла, как каша из горшочка в той сказке! Мне стало страшно, что сейчас пена заполнит всю ванну, поэтому я быстро сунула голову под кран.

Как открылась дверь, я не услышала. Только возмущенное ворчание:

— Кто тут моется?

Мужской голос! Взвизгнула со страху, пытаясь прикрыться, глаза распахнула, а в них защипало сразу, будто золой кто-то швырнул! Поскользнулась и, чтоб не упасть, ухватилась за шторку, а она не выдержала, упала на меня, сорвавшись. Ну хоть прикрыла от взгляда старика с седыми волосами и морщинистыми щеками!

На мой вопль примчались тетка с Катериной, первая тут же оттеснила мужчину в коридор, говоря:

— Ничего, Костя, ничего, это моя племянница, не обращай внимания!

А вторая заохала, бросилась закрывать кран, ругая меня во весь голос:

— Да что же такое! Что же ты творишь! Что прыгаешь в ванне? Зачем шторку сорвала?

— Я ис… пугалась! — меня бросило в жар, потом в холод, аж зубы застучали. — Он неожиданно вошел…

— Не он, а Константин Алексеевич! — все так же причитая, перебила меня Катерина. — Тебя что, душем пользоваться не научили?! Дверь закрывать на защелку?

Она бросила мне полотенце из шкафчика, собирая повисшую на двух колечках шторку, качая головой:

— Ну смотри! Ну чисто под корень оборвала! Тут уж и не зашьешь! Придется новую покупать…

— Простите, тетя Катерина, — покаянно прошептала я, чувствуя, как наливаются горячей влагой глаза. — Я не нарочно, правда, не нарочно!

— Да что уж… — она махнула рукой. — Одевайся, не стой. Замерзнешь, заболеешь, возиться с тобой потом…

Она критически осмотрела мою одежду и покачала головой:

— Это все, что у тебя есть? Смотри, на улицу так не выходи, а то полиция заберет, подумает, что ты нелегалка или бомжиха. Ох, чую хлопот с тобой буде-е-ет…

Я чуть со стыда не сгорела. Ой, правы были бабы… Куда я поперлась? Сидела бы дома, ходила б за коровой да не высовывалась! Разве может курица стать лебедью? Не может. Не место мне здесь, ох, не место…

Юркнула в отведенную мне комнатку так быстро, что ветерок в ушах свистнул. Села на кровать, машинально разглаживая складки покрывала, прикусила губу. Вернуться? Нет, возвращаться мне никак нельзя. Никак… Надо привыкать, учиться. Как сказала Катерина? Дверь на защелку закрывать, душем пользоваться? Эх, про защелку не подумала! Да как думать-то, ежели у нас ни дом, ни баня не запирались никогда! Во всей деревне никто никогда ничего не запирал! Вон к Матрене за лопатой иль за вьюрком ходила сколько раз — зайду, возьму, а потом просто на место положу… А душ — ну кто ж знает, что оно такое? Научусь. Надо к Катерине подлизаться, чтоб показала да объяснила.

Вытерла слезы ладонью, вздохнула, а тут и стук в дверь. Подхватилась от страха, сердце аж заколотилось, а вошла Катерина:

— Вот тебе одежда на первое время. Смотри, Лерочкина, но она уже не носит это. Вот штаны, кофты, майки тут… Пижама-то есть у тебя? Покажи-ка свой гардероб!

— А она не заругается?

— Кто? Лерочка? Да нет. Это старые вещи, говорю же — не носит. Ты вроде с нее ростом будешь, только потолще чуток. На тебе и пижаму.

— У меня… сорочка.

— На смену будет. Не спорь.

Женщина сложила стопку одежды на кровать и смотрела несколько минут на меня. Потом покачала головой:

— Ты, девочка, как из другого мира. Ну да ладно, не чужая Аделаиде Марковне, устроит она тебя. Только будь скромной и не перечь. И вот что еще…

Она замялась на минуту, потом понизила голос:

— На хозяина даже не думай смотреть! Не для тебя он, запомни! За него хозяйка порвет.

Я почувствовала, как жаром заливает щеки, и помотала головой, опустив глаза. Пошто мне хозяин? Не надо он мне…

— Ну, гляди. Я тебя предупредила.

И вышла. Я тронула ладонью мягкую, пушистую кофту сверху стопки, погладила. Я буду скромной, я не буду перечить… Так надо.