Глава 22. Нежданно-негаданно

13 июля

Я вышла на крыльцо, заслонив глаза от солнца, и поискала взглядом. Нигде серого с рыжим пятна не видать. Небось, охотится. Или завалилась в тенек под яблоней и дрыхнет.

— Тайга!

Крикнула, прислушалась. Тишина. Только пчелы жужжат, тарахтенье трактора из-за перелеска раздается да скрипит ручка колодца, что у дома бабы Анфисы. Курица, активно шоркающая лапой по соломе у забора, подняла голову, глянула одним глазом, но решила, что тут ей ничего не перепадет, пошла дальше по своим куриным делам.

— Тайга!

Маленький толкнул ножкой в бок — мол, чего кричишь-то, мамка? Погладила живот, мысленно извинилась перед чадом. Покачала головой. Ладно, собака сама придет, когда проголодается. Я поставила миску с обрезками мяса и кашей на ступеньку и едва разогнулась, подперев ладонями спину. Живот перевешивал. На восьмом месяце я казалась сама себе самкой карликового слона. Такую тяжесть носить спина болела, но самое главное было расходиться утром. Встать, затопить печку, сходить за водой — а дальше уже только успевай, и вспомнить о спине некогда. Живот подвязывала мамкиным платком — чтобы не отвис. Матрена так сказала.

Только я повернулась к двери, как из-под крыльца зашкрябало, показался серый зад, вырвался пушистый хвост бубликом.

— Вот ты где! Спряталась? Жарко?

Собака высунула голову в последнюю очередь и глянула на меня заспанными глазами, вывалив язык из пасти. Смотри какая — выкопала себе убежище под крыльцом и спит там! Я похлопала ладонью по ноге:

— Ну, иди сюда, Тайга. Я тебе поесть принесла.

Хвост завилял из стороны в сторону. Тайга подскочила, подсунула тяжелую голову мне под руку и замерла. С улыбкой я потрепала собаку за ушами, почесала густую шерсть на шее. Девочка моя, единственная помощница и защитница…

Тогда зимой, на второй день моего приезда, Матренин старшенький приволок мне лохматого щенка с глупыми глазами. Я страшно обрадовалась, что не придется жить в одиночестве, но пес прожил со мной всего неделю. Однажды утром нашла его тушку на пороге — окостенелую, холодную, с вываленным набок языком. Вокруг морды снег был пеннокрасным. Отравили беднягу. И даже думать не приходилось, кто и за что. Потом я таскала с собой нож в голенище сапога. Не убью, но попугаю…

Когда Данила привез почту в следующий раз, дала ему денег и попросила найти взрослую злую собаку для охраны. И через две недели получила Тайгу — «смесь бульдога с носорогом», как выразился шофер. Мать ее была из охотничьих лаек, а отец алабай. В десять месяцев Тайгушка уже выглядела внушительно, а сейчас, к лету, заматерела, вытянулась, выросла. Лай алабалайки работал не хуже пожарной сирены, у чужих она не брала ничего их рук, а в лесу лопала только самолично убитую дичь. Ну, и, конечно, никаких цепей мы с ней не признавали. Тайга была осторожной, умной и в меру отважной собакой. А я просто полюбила ее с первого взгляда.

— Ладно, иди дрыхни дальше, — с нарочитой грубостью сказала я, отпихнув собачью башку, и Тайга сделала вид, что обиделась, отвернулась, но мы обе знали, что это просто игра. Усмехнувшись, я занесла ногу над порогом, но хриплый лай за спиной заставил вздрогнуть. Тайга не бросалась на людей, только предупреждала — их, чтобы не переходили границу без разрешения, меня, что приближается чужой. Обернувшись, я увидела Митюню — младшего из Матрениных сыновей. Он бежал по тропинке, босой и в одних шортах, размахивая большим белым конвертом:

— Васса! Васса! Тебе письмо! Заказное! И во чего!

Он влетел во двор, не обращая внимания на клацнувшую зубами от подобного неуважения Тайгу, но остановился все же недалече от крыльца. Приплясывая от нетерпения протянул конверт и почтовый бланк с ручкой:

— Вона чо. просил Данила расписаться! И вернуть ему!

— Митюнь, ну и чего бежал сломя голову? — пожурила я мальчишку, ставя подпись на бумажке. — Я б сама сходила, мне и мыло надо, и сода…

— Так это…

Паренек замялся, колупая пальцем ноги комок земли, потом сказал осторожно:

— Там по тебя один приехал. Городской. Мамка велела птицей лететь, сказать…

Городской? Что за посетитель такой важный? Боже милый, кто ко мне может приехать, кроме Вадима! Одумался, что ли… Решил повидать? Решил самолично выбить из меня бумаги о разводе?

— Что же. сосед, раз городской приехал, надо звать, уважить надо. Ты уж проводи его сюда, не сочти за тягость.

Парнишка кивнул важно и. развернувшись круто, побежал обратно. Тайга зевнула нервно, громко, и сунула нос в миску.

Я глянула на Митюнины пятки, засверкавшие по тропинке к реке, потом на конверт, который еще держала в руке. Большой, чуть потертый. Адрес написан быстрым, едва разборчивым почерком, а сверху стоял витиеватый штамп: стилизованный лев со стягом и имя «Беспалов». Снова адвокатская контора… Что же, и этот конверт пойдет по стопам предыдущих.

Поднявшись по ступенькам, я вошла в кухню. Эх, надо бы подмести хотя бы, да ладно, сойдет. Вчера полы мыла. Вытащила с шестка формы с хлебом и поставила на колченогий столик у окна — пусть остынут. Самовар уже протопился и нагрелся — аж руку жег — и я перенесла его на большой стол, поставила заварочный чайник на конфорку, смахнула крошки со столешницы.

Кто же приехал-то?

Я перестала ждать гостей уже месяца два. Сначала думала — ну, не может быть, чтобы Вадим забыл обо мне, чтобы не думал, как я и где. Потом надеялась, что мозги у мужа встанут на место, и он хоть справится о ребенке, а там, может, и признает его. В конце концов, смирилась с молчанием. Приходили только письма от адвоката, но я прочитала только первое. Там были документы о разводе, которые надо было подписать и отослать обратно. Разводиться я не собиралась до рождения ребенка. Да и по городу не скучала. Чего я там не видела? То есть. как… Все. что видела, останется со мной, в воспоминаниях, а жить все равно лучше дома. Ведь не сравнить ни воздух, ни воду, ни молоко! То ли коровы тут спокойнее, то ли уход за ними лучше, только молоко как я привыкла — жирное, густое, с пенкой! Разве ж найти такое в городе?

Корова была у меня в планах на зиму. Как раз маленький подрастет, телочка у Матрены войдет в возраст, будет у нас свое молочко. А пока договорилась с соседкой за яйца да дичь — банка молока утром, банка вечером. Муж Матренин все по заимкам да по деревням ездит, подрабатывает, ему некогда охотиться. А я тятино ружье приручила, смазала да огладила, служит мне верой и правдой. Так и жила зиму: то зайца подстрелю, то Тайга белку выследит, а то на тетеревов попадем… Огород завела весной. Семенного-то у нас осталось с прошлого года, да и бабы отдали лишки. Немного завела, чтобы точно справиться. Капусту с морковкой посадила, картошки малеха…

Эх, да ладно, мы с маленьким не пропадем. А вот приезжий… Зависит от намерений. С чем приехал, с тем и уедет. Если только не повиниться и не обещать помочь вырастить ребенка. А развод…

Я повертела конверт в руке и решительно сунула в печь, подальше. Белая бумага осветилась оранжевыми всполохами от проснувшихся углей, почернела по углам, занялась. Пусть горит. Ишь чего удумал, документы мне слать… С документами я не разговариваю.

Подвязала платок под живот покрепче, накинула на голову шаль мамкину из комода и вышла на крылечко. Тайга не стала залезать в тень, а развалилась прямо под ступеньками. Почуяла, что ли, гостя? Ну и хорошо, с ней мне гораздо спокойнее. А вон и Митюня идет, а за ним мужчина. Из- за солнца не разглядеть кто. Одет легко, не по погоде, на плече сумка спортивная. Вот остановились оба, мальчишка махнул рукой в мою сторону и убежал. А мужчина пошел дальше. И я, наконец, разглядела его лицо.

Когда гость приблизился к ограде, Тайга неспешно встала, потягиваясь, демонстрируя свой рост, а после и зубы, снова зевнув. Ее усилия были оценены по достоинству, но гость, пусть и с опаской, вошел во двор:

— Ну, привет! Рад видеть в добром здравии!

— Леня, ты зачем приехал? — только и смогла спросить. ЖДала-то другого…

— Повидать, — усмехнулся он. — Может, я соскучился!

— Повидал? Вот и отправляйся обратно, Данила еще не отчалил.

— Что ж, даже чаю не предложишь? — притворно огорчился Леня, но глаза его сияли. Помолчала. Подумала — и правда, негоже гнать со двора и не накормить прежде. Совсем одичала в этом городе!

— Чаю предложу, — с достоинством ответила и кивнула на дверь: — Заходи. Но только чаю.

— А покушать? — выражение его лица стало жалобным, я едва удержалась, чтобы не засмеяться. Вот как он умеет разрядить обстановку одним словом?

Тайга зарычала, обнажив клыки, и Леня уважительно покивал:

— Хорошая собачка. С такой не страшно на отшибе жить.

— Не страшно. Фу, Тайга, фу! Заходи, не тронет. Только руки держи на виду.

— Как у вас тут строго, — пробормотал Леня, сбросив с плеча сумку.

Налив ему чаю в большую глиняную чашку, которую в доме всегда называли «мужской», пригласила жестом за стол. Леня огляделся, присел на лавку:

— Скромненько, но со вкусом. Спасибо! А… это что за чай?

— Из трав, — вежливо ответила я. — Хочешь хлеба с сыром?

— Хочу. Ты знаешь, Елагин нанял какую-то тетку, которая печет хлеб, но вкус совсем не тот!

Не оборачиваясь от окна, я порозовела от удовольствия. А потом вздохнула: как там моя ферма? Как мои звери? Нет, у них есть Димка, они не пропадут, но все же… Хоть глазком взглянуть.

— Кстати! Смотри, что у меня есть.

Положив перед Леней нарезанный хлеб, мягкий сыр и ножик, я впилась взглядом в телефон, который он мне протянул, и предупредила:

— У нас тут интернет не ловит.

— Да я уж в курсе! — рассмеялся. — Это фотографии.

Петра с сумасшедшей мордой. Петенька косит здоровым глазом, открыв клюв. Спагетти… Ой, как она поправилась! Как повеселела! Ей даже гриву заплели! Ой, и кролики… Какие красавчики! Крольчата? У них потомство появилось? А я не видела… Козлятки мои подросли, стали совсем большими. Авдотью гоняют, небось. Милая, хлопотливая коза-мамаша…

Пальцем я провела по экрану, словно желая погладить ехидную мордочку, но картинка вдруг скользнула в сторону, и перед моим взглядом предстал Вадим. Да не один. Девушка, державшая его под руку, стояла вполоборота и смеялась, прикрывая рот ладонью. Знакомая какая девушка… Ох… Так ведь это… Лера! А рука Вадима приобнимает ее талию. Чуть привлекает к себе. Вроде бы и ничего особенного, но Лера так смотрит на моего мужа… А он на нее не смотрит. Он просто держит. Так держит, что нет сомнений — они вместе.

С тяжелым вздохом я положила телефон на стол и подтолкнула к Лене:

— Это ты тоже хотел мне показать?

Он не смутился, кивнул, шамкая:

— Да, но потом.

— Зачем?

Леня запил кусок чаем, вытер рот ладонью и сказал просто:

— Чтобы ты не питала ненужных иллюзий.

— Я ничего не питаю.

Соврала, прости меня, Господи… Питаю я иллюзии. Ненужные, это да. Но такие приятные!

— Зачем ты все-таки приехал?

— Васса, ну чего ты начинаешь? Соскучился я. Мне тебя не хватало. А Вадим, не получая от тебя ответа по разводу, послал меня с бумагами.

Я посмотрела в его глаза — голубые, теплые, улыбающиеся. Вспомнила, как мы напились в его комнате… Тогда он не ответил на мой вопрос. Но я всегда знала ответ… Не хотела знать, но знала, видела, чувствовала.

Толчок под ребра изнутри заставил меня охнуть от неожиданности. Прижав ладонь к животу, я выпрямилась, и Леня поперхнулся чаем, вскочил:

— Что? Что?

— Толкается, — пожаловалась, поглаживая ножку, которая не переставала пинаться. Леня обошел стол, приблизил руку: — Где? Туг?

Со смешком я положила его ладонь на место своей, прижала к животу. Маленький отозвался незамедлительно, и Леня выдохнул:

— Толка-а-ется…

Я глянула снизу-вверх ему в лицо и получила неожиданный поцелуй в губы. Настолько неожиданный, что не отказалась и даже ответила. Словно всегда ждала только этого…

А потом отстранилась и строго спросила:

— Ну, и чего ты делаешь?

— Целую, — шепотом ответил Леня. — Нельзя?

— Зачем?

— Давно хотел, а вот сегодня получилось.

В его зрачках снова запрыгали смешинки, но я шлепнула его по руке:

— Прекрати издеваться надо мной. Не видишь, что ли? — и показала на живот.

Рука Лени скользнула по моему плечу, согревая и бередя старые раны, а он сказал тихо, прижавшись щекой к макушке:

— А что, беременных женщин уже и целовать нельзя?

— Не от тебя же…

— Ну и хрен с ним.

Вторая рука легла на живот, легонько погладила, и Леня поправился:

— Не с ним, а с тем, что он не мой. Васса, я приехал, чтобы… сказать… предложить…

Он сбился, подышал глубоко, потом продолжил уже увереннее:

— В общем, выходи за меня замуж.

Я сглотнула, удивленная. Вот так сюрприз! Шутка, что ли, очередная? Так таким вроде не шутят…

— Я как бы еще замужем, — ответила.40393c

— Так разведись. Вон, бумажки подпиши и отправь по почте.

— Это долго будет. Ты же не сможешь у меня жить без венчания.

— Так мы обвенчаемся. Хочешь — прямо сегодня!

Я усмехнулась.

— Ишь какой быстрый! Венчание, Лень, это навсегда. Развода у нас не будет, не положено… Потом всю жизнь раскаиваться будешь!

— Васса… Асенька моя, — он опустился на одно колено, пафосно и торжественно, взглянул в глаза и взял мою руку в свои: — Я и хочу навсегда. Чтоб никто больше тебя у меня не отобрал.

— А ребенок? — я покачала головой, все еще не веря.

— Кстати, у ребенка должен быть отец!

— У него есть отец…

— Который его никогда не признает! А я признаю. И буду воспитывать как своего собственного! Я вообще уже забыл, кто его отец.

— Леня, так нельзя… — я вытянула руку из его пальцев. — Ну кому мы лжем? Ведь оба прекрасно знаем, кто его отец, и ребенок тоже должен знать.

Парень поднялся с пола, забыв отряхнуть штанину, и беззаботно бросил:

— Короче, подруга, ты как хочешь, а я остаюсь. Обживусь тут у тебя, по хозяйству помогу, а ты пока обдумай мое предложение хорошенько.

— Леня!

— А что Леня? Я вообще уволился. Все, назад мне путь закрыт!

Я вскочила так быстро, как только смогла:

— Ты что, с ума сошел?! Как уволился?

— Написал заявление, по собственному желанию, что я, Замятин Леонид Львович, прошу уволить меня с поста водителя дата подпись.

Он обнял меня сбоку, приладившись к животу, и сказал:

— Для себя я все решил. Можешь меня выгнать, только знай — идти мне некуда! Я и тачку продал, и квартиру сдал через агентство. Теперь я бедный бомж, и моя судьба в твоих руках!

— Клоун ты, — проворчала я, не зная, правду ли он говорит. Наверное, все же врет — ну как можно уволиться с такого хорошего места и приехать вот так, в никуда, в сибирскую тайгу, где нет цивилизации?

— Ась, я обещаю, что буду тебе хорошим мужем, — руки сжали мои плечи, и я прислонилась щекой к его груди.

— Я буду хорошим отцом, правда. Я люблю детей! Я хочу много детей! Потому что я тебя люблю. А ты? Ты меня любишь хоть немножко?

Вместо ответа я подняла руки, охватив его талию, вздохнула. Люблю, не люблю… Теперь я не скоро смогу понять. Ошиблась уже однажды, доверилась человеку, который без зазрения совести выгнал меня, не выслушав, не поверив, не вспомнив все то хорошее, что было между нами. Леня… Ну правда, не выгоню же я его. Как он доберется до города? Данила, небось, уже уехал. Но и до себя не допущу, негоже. Поглядим. Может, сам сбежит со следующей почтой…

— Лень, а ты крещеный?

— Я? Я не знаю. Вроде да… А что?

— Чтобы венчаться, Леонид Львович, надо быть крещеным и верить в Бога, — я постаралась придать голосу строгости, но получилось довольно-таки язвительно.

— Васса! С тобой я и в Бога уверую, и покрещусь, — пробормотал он. — Я все сделаю. Только ты мне подскажи. А я сделаю.

— Подскажу, — тихонько засмеялась я, слушая, как бьется его сердце. И маленький закачался в животе, будто рыбки в заводи плеснули хвостиками.