Глава 21. Долгая дорога домой
3 января
Поезд качался на перегонах, стучал колесами и не позволял мне думать. Но думать и не хотелось. Хотелось просто лечь, уснуть и больше никогда не плакать, не страдать, не метаться…
Было уже далеко заполночь, когда мы проводили последних гостей, когда прислуга удалилась к себе с подарками, когда Вадим лично позапирап двери. Я ждала его в спальне, и сердце гулко стучало, будто на свадьбе играл один лишь барабан. Муж вошел, не глядя на меня, остановился напротив кровати, а потом глухо сказал:
— Мы разводимся. У тебя сутки, чтобы покинуть дом. С тобой свяжется мой адвокат по поводу бумаг.
— Но… почему? — озвучила я наконец мучивший меня вопрос. Гзлое сорвался, и я замолчала, просто терзая Вадима взглядом.
— Потому что ты мне изменила.
— Я никогда… ни с кем! Ты же знаешь! Этот ребенок от тебя, Вадим!
Мне хотелось убедить его, заставить взглянуть на меня, дать понять, что он неправ, что он не может быть прав — ведь я не лгу! Однако муж только коротко и зло засмеялся, качая головой:
— Третий раз я не попадусь на эту удочку! Дважды мне наставили рога, прижили ребенка от любовника и убедили, что дети мои. Я делал тест на отцовство, и он отрицательный в обоих случаях. С тобой я даже не буду тратить деньги на тест… Вот, взгляни.
Он открыл спрятанный за картиной сейф, вытащил из него папку и бросил рядом со мной на кровать. Осторожно заглянув в нее, я вытащила верхний лист. Предварительный анализ. Что это такое? Порозовела, выхватив из текста слово «сперматозоид»… Анализы спермы? Внизу был написан диагноз — очень длинное слово, которое я прочитала по слогам: «О-лиго-асте-но-тера-то- зоо-спермия». Знать бы еще, что это означает. Я наморщила лоб:
— И что я должна понять?
— Я бесплоден. Полностью. Необратимо. Я не могу иметь детей. Смирился с этим, однако все мои жены зачем-то пытаются мне впарить своих бастардов!
Он хмыкнул и отобрал у меня папку.
— За алиментами иди к тому, который заделал тебе ребенка. Все. Уходи.
— Но… Быть может, это чудо? Господь позволил нам иметь ребенка! Чудо!
— Я не верю в чудеса.
— Ты не понимаешь, Вадим! — уже в отчаянье закричала, вскакивая. — Я не изменяла тебе! Посмотри на меня! Посмотри же мне в глаза!
— Уходи! — почти зарычал он, отворачиваясь. — Я не желаю ни видеть тебя, ни говорить с тобой! Ты разочаровала меня! Я надеялся, что из своей деревни привезла хотя бы честность, но ошибся. Терпеть не могу ошибаться! Убирайся из моей спальни! Из моей жизни!
…— Девушка! Девушка-а!
Очнувшись от своих мыслей, я подняла взгляд. Проводница в форме стояла в дверях, чуть покачиваясь по ходу движения, и смотрела на меня поджав губы. Потом спросила с нажимом:
— Девушка, вы чай брать будете?
— Чай? — растерянно переспросила я. В желудке предательски заурчало, и я кивнула: — Да, буду, спасибо.
— Ты бы, милая, сходила покушала, — тихонько посоветовала пожилая женщина, соседка по купе. — Или была уже сегодня в вагоне-ресторане?
— Не была она! — отозвался бородатый веселый парнишка с верхней полки. Он торчал там с самой посадки в поезд и азартно резался в какую-то шумную игру на планшете. — Как ни гляну — сидит и в окно смотрит. Скучные соседи в этот раз мне попались!
Вздохнув, я встала, взяла сумку и молча вышла в коридор.
Добираться до ресторана было через три вагона, он был, как и вчера, почти пустым. Я заказала овощи с куриным филе и села к окну. Хотя питаться в ресторане показалось мне дорогим удовольствием, денег решила не жалеть и была рада хоть ненадолго остаться в одиночестве, потому что соседи по купе начинали раздражать. Скорее бы закончилось это изнурительное путешествие…
Первого числа, проведя бессонную ночь в постели гостевой спальни, я собрала вещи в чемодан, купленный Вадимом для возможных поездок в отпуск. Вначале хотела оставить все и забрать только одежду, в которой приехала в Питер, но передумала. Муж обошелся со мной по-свински, хотя я ничем не заслужила его гнева. Я жду от него ребенка, которого он отказался признавать. Поэтому не стала строить гордячку и забрала все вещи, кроме украшений. Там, куда я поеду, они мне без надобности.
Из дома я вышла около десяти, села в вызванное заранее такси дядьки Андрея и назвала адрес офиса моего компаньона по ферме. В машине молчала. Сердце ныло и рвалось обратно, требовало разговора по душам с мужем, но я держалась. Держалась только на чистом фамильном упрямстве Семеновичей. Решила — значит, сделаю.
Елагину на мобильный я позвонила из только что открывшегося кафе на первом этаже офисного здания. Знала, что он встречает Новый год на работе и будет там с утра.
— Елагин, слушаю.
— Олег Николаевич, это Васса. Вы в офисе? Мне нужно с вами встретиться.
Еще несколько недель тому назад я и не подумала бы так разговаривать с кем бы то ни было. Но сейчас… Мне было не до смущения, не до пиетета (красивое слово, недавно выучила), не до старых семейных обид. Мой план требует неукоснительного исполнения и горит по срокам.
— Конечно, я… — он слегка замялся, потом продолжил: — Дайте мне пятнадцать минут.
— Я внизу, в кафе. Спускайтесь, я вас жду.
Вместо кофе или чая я заказала смузи. Сонный вялый официант принес его недоизмелыенным, но я воздержалась от замечаний. Все-таки праздник, а мне дома не сидится, у меня горит, проблемы, муж выгнал…
Елагин вошел в стеклянный короб кафе, приблизился к столику своей кошачьей походкой, склонился над моей рукой:
— Васса, с наступившим!
— Вас также, спасибо, — я порозовела, спрятала взгляд, а он сел напротив, махнув официанту, и спросил:
— Что за срочность? Какие могут быть дела первого января с самого утра?
— Простите меня, ради Бога, Олег Николаевич…
Мне стало стыдно на миг, но я подавила срам на корню. Елагин Елагиным, а у меня свои дела, своя нужда.
— Не извиняйтесь. Давайте ваше дело.
— Я хочу продать вам свою часть фермы.
Он глянул на меня так, будто я попросила не иначе как Луну с неба. Помолчал, потом осторожно поинтересовался:
— Что-то случилось?
Вздохнув, ответила:
— Случилось. Мне надо уехать. Не спрашивайте, почему и отчего, я вам все равно не скажу.
Официант принес кофе, поставил на стол. Елагин поболтал ложечкой, размешивая рафинад, и покачал головой:
— Ну, уезжайте, если надо, мы с фермой разберемся. Зачем же продавать?
— Потому что я не вернусь. И мне нужны деньги.
С усмешкой сосед и партнер глянул на меня своими теплыми озерами глаз, заметил:
— А вы быстро научились, Васса. Давайте подумаем, может быть, есть другой выход?
— Я уже думала. Мне будет удобно только так. Простите, я даже представить себе не могла, что все повернется таким образом…
— У вас проблемы с мужем? — напрямик спросил Елагин, сверля меня взглядом.
— Могу я вам помочь как-то… менее радикально?
— Вы хороший человек, добрый и понимающий, но… нет. Спасибо. Мне очень неловко, но деньги нужны срочно.
Со вздохом сосед кивнул. Выпил кофе одним глотком и поднялся, бросив деньги в блюдечко:
— Хорошо. Пойдемте в офис. Перевод на счет, наличные?
— Наличные. И, если можно, в рублях.
— В рублях… — он быстро подсчитал что-то в уме. — У меня нет всей суммы. Половина. Остальное в долларах.
— Хорошо, — согласилась я с облегчением. — Главное… Срочно.
В лифте, поднимавшемся на шестой этаж, Елагин внезапно положил мне руку на плечо и приблизился, сказал тихо:
— Я знаю Ольховского уже много лет. И помню, как уезжали его бывшие жены. Васса, быть может, вам стоит остаться в городе? Поживете у меня… у нас с Димкой… А там, глядишь, найдется выход из затруднительного положения.
Я только вздохнула. Предложению не удивилась, скорее удивилась бы его отсутствию. Аккуратно пошевелила плечом, вынудив Елагина убрать руку, и мягко ответила:
— Спасибо, но не стоит. Вам эти неприятности не нужны. А мне необходима чистая репутация.
— Я от чистого сердца…
— Я знаю. И все же.
…— хотите?
— Что? — переспросила я, очнувшись от своих мыслей.
Официантка вагона-ресторана смотрела на меня, высоко подняв нарисованные брови, потом соизволила повторить вопрос:
— Я говорю, вы десерт хотите? А то уже полчаса над пустой тарелкой сидите.
— Нет, спасибо.
Я встала. Лучше в купе пойти, там можно прилечь и, возможно, уснуть.
— Тогда с вас триста двадцать пять рублей.
Расплатившись, я двинулась в обратную дорогу. В тамбурах курили, по коридорам бегала отобедавшая детвора в колготках и маечках, проводницы разносили чай, высоко поднимая подстаканники со стаканами, чтобы не выплеснуть случайно на сорванцов. Мой чай остывал в купе на столике, а соседка, разложив там же газетку, обстоятельно кушала яички вкрутую и ломтики помидоров, посыпанные солью. Я села на кушетку, примяв подушку под локоть, прикрыла ноги одеялом и глянула в окно.
Пейзаж улетал куда-то вдаль, почти не меняясь. Черные стволы деревьев на белом снегу казались частоколом, за которым радушный хозяин спрятал бесконечные поля. Мелькнула деревушка — дощатые домики, корявые, спящие до весны яблони, дымящие трубы… Сердце защемило. Где там мой дом, спрятанный на самой опушке леса, окруженный огородом да крепким штакетником? Пустой дом, холодный… Печь, небось, обиделась, что я уехала, икону увезла… Прощенья у нее просить теперь надобно. А ведь простит, даст тепло, даст еду, уют. Гармония наступит. И маленький родится… До конца зимы еще три месяца, как раз время будет навязать ему приданого длинными вечерами при свете керосинки…
Обязательно надо будет взять кошку. И собаку, да. Одной все же неспокойно. Может, у кого сука ощенилась в поселке, а до весны подрастут щеночки. От медведя не защитит, но отвлечь и предупредить должен…
— Васса? А чего ты так рано?
Катерина выглядела захлопотанной, а еще удивленной. Пропустив меня в прихожую, оглядела с ног до головы и спросила:
— Случилось что? Или в гости? Так наши спят еще после вчерашнего.
— Ничего, не будите никого, тетя Катерина, — шепотом ответила я и, сняв сапожки, прошла в кухню. — Я попрощаться пришла.
— Куда это ты намылилась? Кофе сварить?
— Нет, спасибо. Катерина, а вы куда сложили мои вещи? Ну те, в которых я приехала.
— Деточка, зачем тебе это старье? — бестактно спросила та, а потом прищурилась подозрительно: — Что за глупости в голове опять?
— Никаких глупостей, — улыбнулась я. — Домой еду. Вот и все.
Катерина всплеснула руками, всполошенно вскрикнула:
— Как домой?! Зачем?
Я вздохнула, махнув на нее, чтобы не разбудила весь дом, потом сказала тихо:
— Не срослось у меня с городом. Не могу тут больше. Тятя всегда говорил: где родился — там и пригодился. Вот и… еду.
— Да как же так? С мужем, что ль, поругалась? Так поживи у тетки, пока все перемелется! Зачем же сразу домой? Это ж такая дорога!
— Катерина, я все уже решила, поэтому отговаривать меня не надо. Просто принесите мне вещи, и я поеду на вокзал.
— Гэс-с-споди!
Она пристально посмотрела мне в глаза и, видно, поняла, что переубеждать бесполезно. Качая головой, ушла в коридор. Я открыла чемодан, чтобы сложить вещи поплотнее. Хотя чему там умещаться — блузка мамкина да юбка…
— Мяу-у-у-у!
Встопорщенное чудо с выпученными глазами метнулось из чемодана мне на руки и забилось головой под мышку.
— Кроха?! Ты откуда здесь? — изумилась я, машинально приглаживая шерсть на спине кошки. Кроха промяукала что-то глухо, будто жаловалась мне на меня же.
— Ах ты… безобразница! Решила тайком со мной поехать? Нельзя тебе туда, милая моя… Не могу я тебя через всю Сибирь везти в чемодане!
Катерина вернулась со стопкой одежды и тоже удивилась:
— Чего, и кошку потащишь?
— Спряталась в чемодане, — виновато улыбнулась я. — Что теперь с ней делать — ума не приложу…
— В поезд не пустят.
Катерина решительно отобрала у меня Кроху, устроила ее на руке и принялась почесывать за ушами:
— Эх ты, нелегальная мигрантка! Ты, Васса, не беспокойся, за кошкой я присмотрю. Говорят, кошки счастье в дом приносят, пусть и у нас будет немножко счастья…
4 января
— Просыпаемся, пассажиры, кому в Ачинске выходить! Через полчаса!
Я подскочила на кушетке, спросонья не сообразив, зачем проводница стучит в дверь. Женщина напротив села, кряхтя, и принялась натягивать носки, штаны, свитер. Ачинск — это совсем рядом с Красноярском. По расписанию еще два с половиной часа. Можно поспать, наверное…
Спать уже не хотелось. Соседка все вошкалась, собирала в кучку свои торбы, чемоданы, полотенечки, газетки… Тихо собирала, но все равно мешала отключиться. Прошло три дня с момента, как я покинула дом Вадима, и теперь идея вернуться домой казалась мне дурацкой. Надо было остаться у тетки. И все же нет. Работать в какой бы то ни было фирме я все равно бы не смогла, на ферму наведываться тоже. Сидела бы на шее у родных, терпеть этого не могу. А ждать, пока родится ребенок, чтобы сделать тест отцовства… Нет, нет. Дома лучше всего. Там я никому ничего не должна. И Вадиму не должна. Хоть и люблю, хоть и сердце разрывается от разлуки, от его гнева и ненависти, а ребенок дороже. Мало ли, случится что, потеряю маленького — ведь никогда жизнь моя не станет прежней! Мамка уж на что сильной была, волевой, а смерть братиков словно у нее половину духа отрезала. Я уж поберегусь, хозяйства большого мне не надо — только прожить зиму. Козочку, кроликов, кур заведу, а там, глядишь, и на корову сподоблюсь. Но потом уже, как чадо родится…
В Красноярске была зима. Самая настоящая, та, которой мне не хватало в Питере. Заметенные снегом улицы, блеск белизны, отдающей желтым под утренними фонарями, занесенные машины… Курточка перестала греть почти сразу же. Ну ничего, доеду до Енисейска, а там есть рынок, куплю себе что-нибудь потеплее. А пока надо быстро добраться до автовокзала, купить билет и согреться в буфете чашкой горячего чая. С булочкой. С двумя булочками.
К моему счастью автобус отходил всего через сорок минут, как я купила билет. Поэтому успела и чай, и туалет, и даже пельменей покушать. На лотке в вокзале продавали книги, и я выбрала, повинуясь непонятному порыву, одну: «Как родить здорового ребенка?» Хоть почитаю на досуге. Тятя всегда говорил: Бог дал — Бог взял. Но говорил и другое: на Бога надейся, а сам не плошай. Молиться буду, беречься буду, а и медициной пренебрегать не стоит.
5 января
Грузовик, пыхтя и покряхтывая на поворотах, пробирался скользкой заснеженной дорогой через лес. Где-то справа лежал во льду Енисей. Сзади остались город, деревни, деревушки и зимовья. Почта, продукты, лекарства ехали все дальше, все выше по реке, шофер Данила в тельняшке и в кепочке рулил одной рукой, второй перебирая диски в книжечке. Уже три часа мы с ним были в дороге, и он все старался меня развлечь: то разговорами, то песнями. А у меня поджимало внутренности, скреблось под сердцем. Тоска по Питеру или тревога — как там мой дом? Завернулась в куртку, спрятала в воротник нос и вздохнула.
— Гляди, землячка, вона поворот на Анциферово! — бросил мне Данила.
— Еще пять минут, и ты дома!
— Дома… — тихо повторила я. — Дома…
— Так радоваться надо! — засмеялся парень. — Увидишь родню, друзей!
— Я радуюсь, — заверила его, а сама снова вздохнула. Так не боялась, когда в город собиралась. Теперь возвращаюсь, долги раздам, а как людям в глаза смотреть потом? Сейчас-то еще ничего, а вот когда пузо станет видно? Кому я объясню, что все еще замужем, только муж и отец за четыре тысячи километров живет?
— Вона, глянь! Тебя встречают!
Он хохотнул над собственной шуткой, всем телом налегая на руль, чтобы вывернуть грузовик из снежной колеи на уезженную санями дорогу. Бабы уже толпились у «бюро» — именно так в поселке называли старый, чуть покосившийся дом, где делили темные сырые комнатки сельсовет, почта, фельдшерица и сельпо. Я даже подалась вперед, прилипла носом к стеклу, высматривая лица. Родные, с детства знакомые бабы! Как встретят?
Затормозив, грузовик протяжно выдохнул, а Данила стукнул по рулю, отчего оглушительный вой гудка огласил округу. Выскочив из кабины, парень задорно поприветствовал народ:
— Почту встречай! Муку встречай! Землячку вам привез еще!
— Эт каку таку землячку? — решила уточнить Матрена, подтягивая к грузовику самодельные санки. Тут я уже не выдержала, распахнула дверь и спрыгнула на снег:
— Матрена!
— Васютка! Откуда ты взялась-то? — женщина всплеснула руками, теряя варежки, потом кинулась ко мне, обняла с жаром: — Ой, схуднула как! Ты в гости или как?
— Насовсем, — смутилась я.
— Ну не дурочка ли? — Матрена с притворным возмущением обернулась к бабам, словно призывая их в свидетели. — Все в город бегут, а она наоборот, обратно в поселок вернулась!
— Посмотрела, попробовала и вернулась, — с достоинством ответила я. — Как там домик мой? Стоит еще?
— Куда ж ему деваться? — удивилась Матрена и позвала сына: — Эй, Петька! Возьми-ка муку да письма, коли есть, да домой вези, а я попозжей приду.
Пока все толкались в очереди, я дернула Данилу за рукав ватника:
— Спасибо тебе еще раз! Зря деньги не взял ведь!
— Беги домой, землячка! — шофер показал в улыбке прокуренные желтые зубы. — Говорю ж, со своих за провоз не берем!
— Васса, ты рассказывай, чего там как, — Матрена подхватила мою сумку и чемодан, оттащила в сторонку. — Чего тетка, не приняла что ль?
— Приняла-то приняла… Да всего столько случилось, Матренушка… И не расскажешь сразу.
Я и не хотела рассказывать. Не сейчас, не впопыхах. Матрена хорошая, ей можно будет и про Вадима, и про фиктивный брак, и про ребеночка… Но потом, все потом.
— Я буду к тебе заглядывать, пока не устроюсь, вот и покалякаем, лады?
— Лады, Васют, лады…
— Гляньте-ка, вернулась наша… городская!
От раздавшегося совсем рядом голоса меня аж передернуло. Обернулась. Сафрон стоял, щурясь от солнца, и смотрел насмешливо. Молчаливая сестра его только зыркнула недобрыми глазами и стала увязывать мешки с мукой на санках. А мой несостоявшийся жених усмехнулся:
— Говорил я вам, бабы, нет никакой тетки! Помыкалась кто знает где девонька и прибежала в родной поселок, хвост поджамши!
Он откровенно издевался. Мстил за отказ. Матрена испуганно потянула меня в сторону дома:
— Пойдем, Васюта, пойдем, милая… Не слушай!
Я и не собиралась, но следующая фраза все же настигла меня.
— Понатаскалась с кем ни попадя, блудница, а и оттуда выгнали! Что отвернулась? Срам в глаза смотреть людям? Кого теперь окручивать собралась, порченая такая без надобности честным мужикам!
Тут уж я не выдержала. Глаза застило красным туманом, и сама не поняла, как сделала два шага по отчаянно скрипящему снегу к Сафрону, а потом…
Нос его хрустнул, кулак свело от боли. Кровь брызнула на светлые отвороты тулупа, Сафрон лишь глаза скосил вниз и просто без звука осел к ограде бюро. Сестра ахнула и кинулась хлопать по щекам, а я подняла чемодан, плюнула на стервеца — жалко промахнулась! — и, отвернувшись, пошла по натоптанной тропинке прочь.