Глава 18

Аспид

Ночь и день под небом провёл, летал до опустошения мозгов и бессилия в крыльях. Едва не обрушился на землю, идя на посадку и точно не в себе проходил до вечера. Не мог себе просить поведения с женой. Укорял себя: почто Аспид на девицу нарычал? Что не оценила моей страсти к сбору разных вещей? Так ведь… оценила, видел же в её глазах любопытство нешуточное и не алчное. Не корысти ради, а живейшего интереса…

Уж не ведаю, что на меня нашло, но в комнату зайдя, бросил Вольхе:

— Ежели ещё есть желание оглядеться в моей сокровищнице, я готов показать. До сего жена на меня даже не смотрела — безмолвно стояла подле куста в кадке, задумчиво глядя в окно, но только закончил, обернулась, уставляясь на меня с испуганно настороженным интересом:

— И что? Аспид меня за то не накажет? — колюче уточнила, а я прекрасно слышал, как заполошено-ожидающе забилось её\моё сердечко. Характер выказывала, вот так да… И если Дамир уже подыскивал, как поставить жену на место, Аспид довольно заурчал:

— А ты этого хочешь? — голос непривычно пошатнулся. Аж в горле запершило лишь от мысли, что у меня жена-затейница, а Змию так вообще дурно от счастья стало.

— Нет, — торопливей, чем желал бы Аспид, замотала головой Вольха. Натянулась как струна, когда я, от себя не ожидая, к ней в плотную подступил. Покраснела густо, взгляд в пол упёрла. — Того и страшусь…

— А ежели… — сглотнул сухость во рту, — нежно накажу, — голос скатился ещё на несколько октав ниже.

Забыв о смущении, вскинула на меня полные изумления очи Вольха:

— Думаешь, цветок подарил, и я теперь на всяко-разно соглашусь?

— Нет, а коль думаешь так, выбрось в окно, ни слова за то не скажу, — но теперь голос сталью налился. Разобидело колючее замечание. Я с душей и открытым сердцем, а она меня уличить в бесчестье решила.

— Вот ещё, — теперь меня подивила жена. — От упрёка к тебе чудное растение губить. Оно не виновато, что между нами нет согласия.

— А кто в этом виноват?

Открыла было рот жена, чтобы очередную колючку в меня послать, но вместо яда, обронила с лёгкой толикой вины:

— Так оба и виноваты. Я ополчилась заранее, и невзлюбила тебя за то, что нарушил привычный мир. Ты рычишь без причины, угрожаешь и страшаешь.

— Тогда скажи, где сыскать ключик к твоей душе… Я поищу, — запоздало осознал, что носом запах её мягкий втянул. В паху тотчас стало тесно, голова поплыла, словно налетался до одури под самыми облаками, забыв об опасности. Тепло по телу пробежала, кровь дурная вены изжигала, доказывая, что и Дамиру уж было невтерпёж.

Ох, не нравилось мне, как мы с Аспидом остро реагировали на жену.

— Уж прости, того не ведаю, но я… как любое живое существо была бы доброму слову рада, а не пинкам и угрозам. Ежели раздражаю, так и говори — буду в комнате сидеть безвылазно. Коль могу угодить чем, ты бы намекнул… Не зла я, не кусучая. Ежели в моих силах и не претит моему сердцу — сделаю. А в ответ лишь об одном прошу, не принуждай меня к тому, чего желаю…

— Надеюсь, ты не забыла, для чего я тебя в жёны взял? — напомнил ровно, но закипать начинал.

— Как же забыть, ты мне уже ночам снишься, — буркнула под нос жена, зардевшись вновь.

— И что между нами во сне? — Аспид чуть не зарычал, требуя рассказать в подробностях, что там такое увидала Вольха, что теперь краснеет:

— Вот ещё глупые сны рассказывать, — нахохлись жена, а во мне зародилась надежда.

— Так может, хоть во снах перестанешь меня чураться. Там ведь всё навь. Прислушаешься к себе, и сны подскажут, как нам ужиться?

— Ничего там нет для нас хорошего, — отрезала Вольха, гордо отведя взгляд.

— Ну нет, так нет, — скрипнул зубами от досады жгучей. — Моё предложение в силе, ежели хочешь глянуть мои сокровища, могу сопроводить.

Теперь мне сложнее вдвойне было. Ежели раньше только Аспид Вольху требовал и желал, то теперь и Дамир заражался этой лакомой человечишкой.

И томило, и раздражало, и волновало, и возбуждало. Я тепереча как одержимый ловил её каждый взгляд, улыбку, дыхание. Затаив собственное, слушал её сердце, до сих пор не убедившее хозяйку, что я для неё — самое родное и близкое существо на Земле. И ежели сердце ей здравую мысль отбивало, то разум девицы сопротивлялся, принять эту истину.

А силой взять уж не мог — обещал ведь! А что делать, не знал. Впервые в жизни мне захотелось ответного желания от женщины. Не от благодарности, что не съел. Не по зову разгулявшейся плоти, а по велению и души, и сердца, и тела!

Вот и оставалось, лишь следить за её жестами, не пугать своей одержимостью и томительно ждать ответного интереса.

Добиться Вольху стало для меня новой целью!

Хочу от неё ласки, стонов удовольствия, всхлипов на пике, на острие — шёпота и просьб, горячего заверения, обещания и признаний. Женского тепла от существа, которого бесконечно желали заполучить ОБА меня.

И сокровищница могла стать тем мостом к примирению.

18.2

Дамир

Как бы не строила из себя гордячку Вольха, от предложения не отказалась. Женское любопытство было сильнее обид, страхов, предрассудков.

— Как видишь, — нарушил молчание я, когда оказались внутри сокровищницы, — здесь много всего. Так много, что у меня просто не времени упорядочить, — запалил пару подсвечников. Один себе оставил, другой протянул Вольхе, заметив, как она сразу оживилась и жадно глазами водила по моим богатствам.

Я двинулся вглубь. Она за мной.

— Тут не только драгоценности и монеты, здесь такие вещи, которые меня привлекли в тех краях, куда летал. Ты не думай, не крал я этого, — кивнул на залу. — В дар получал… аль сам покупал.

— Ежели судить по увиденному, — жена, наконец, подала голос, — ты много где бывал.

— Много, — согласился.

— Повезло тебе, — тихо обронила. Я покосился.

— Так ли? — прищурился. — Быть не таким как все…

— А о свободе передвижения, — уточнила Вольха. — Мужчины всегда свободней женщин. И в решениях, и в желаниях, — с толикой грусти добавила.

Тут не согласиться не мог.

— Возможно, — кивнул задумчиво. — Но свобода от пола не зависит, скорее к этому душой лежать надобно.

— А ежели душа лежит, а по рождению ты обязан делать то, что требуют?

— Всё равно есть выбор. Ты всегда можешь пойти своим путём. Но для этого жертва нужна: кто именем жертвует, кто жизнью, кто благополучием.

— Тогда уж это не свобода, а безответственность, — отрезала Вольха. — Одно дело, когда ты за себя отвечаешь, а другое, когда от тебя жизни других зависят.

Я понимал, что она сейчас о браке со мной говорила.

— Вот я и говорю, выбор есть, но жертва может оказаться непосильной. — Тебе правда интересно? — уточнил, когда Вольха у массивного стола остановилась. Я ещё сомневался, не привык, чтобы девицы куда-то дальше украшений заходили.

— Очень, — улыбнулась чисто жена, — только, — перестала лучиться, — я значения некоторых вещей не понимаю, — призналась смущённо. — Вот, например, это… — голос волнительно дрожал, — что? — коснулась курительной трубки.

— Это ритуальная трубка, — взял её, покрутил в руках и приложил к губами, показывая, как ей пользуются: — У некоторых народов применяется шаманами, дабы связаться с духами… Её заправляют специальной травой, запаливают и…

Вольха на меня так смотрела удивлённо, что я умолк.

— В общем, трубку для просвещения, — закруглил тему.

— И что, духи правда просвещают? — секундами погодя всё же уточнила жена.

— Шаманы уверены, что да, — размазал мысль. О таких делах мне сложно было рассуждать, ибо не верил я в духов, ведь никогда их не встречал, но о том лучше не спорить.

— Это всё люди сделали? — неверующе вопросила жена.

— Почему сомневаешься?

— Никогда не видела ничего подобного. Я даже не понимаю назначения большинства вещей.

— Полагаю, ты бы удивилась ещё больше, узнай, что это лишь крохи того, что существует, — пока в раздумьях стоял, Вольха кивнула на ближайшую вазу:

— А вот это откуда?

Я сдавленно выдохнул:

— Далёкая страна… Китай. С диковинным народом. Невысоким, щуплым. У них узкие глаза… почти чёрные прямые и жёсткие волосы. Язык музыкальный, но сложный, слуху не привычный…

— И ты его знаешь?

— Немного, — почему-то замялся.

— Скажи что-нибудь, — Вольха на меня с такой надеждой глядела, что себя теряя, пробормотал:

— Ты меня сводишь с ума, — на Китайском, на первом попавшемся наречии, коих было у этого языка много.

— И что это значит? — с ещё большим интересом ахнула Вольха, а я не пойми с чего на губы её уставился. Нравилось смотреть, ка кони приоткрывались в изумлении. Полные, сочные, манящие…

— Значит, — словно под водой свой голос слышал, — ты моя жена. Вольха тотчас нахмурилась, в глазах волнение забурлило:

— Ты прав непривычно звучит, — отвернулась, но тотчас взяла другой предмет:

— А это? — как голос тональность сменил я сразу заприметил. И сердце жены выдало смену её настроения. Вызвало улыбку.

— Из страны, что распростёрлась за морем дальним. Нашел её в селении…

Умолк, кляня себя за слабость перед девицей, но она… меня притягивала. Тепло от неё шло… и это Аспида ручным делало: невозможно нежным и влюблённым. Она была слишком чиста, невинна в своём жадном интересе к моему увлечению.

Как мог подумать, что она лживая и нецеломудренная?

Как мог обвинять в глупости и бесчестии.

От ревности если только… слепой, глухой, что толкнула меня на жестокость вначале.

— И что, этим в быту пользуются? — сморгнула недоумённо жена, не позволяя заминке долго звучать.

— Да… — кивнула и кратко рассказал для чего ЭТО. Показал, как пользуются.

— Какая дивность, — восторженно заулыбалась Вольха. На щеках румянец заиграл и… такие очаровательные ямочки, что я еле сдержался, чтобы их не коснуться.

— А это что? — к другому столу подошла.

И вот так шаг за шагом ходили по моей сокровищнице. А я всё пояснял, рассказывал, и сам как одержимый эмоциями Вольхи питался.

На улыбке меня её клинило. Что уж говорить, ежели ахала/шумно выдыхала, когда историю жестокую, романтичную аль душевную рассказывал.

Как хищник, всё к ней подбирался: и ежели вначале на расстоянии держался, дабы не пугать, то вскоре близохонько выхаживал. Так близко, что тепло её чувствовал, смехом питался, голосом проникался.

Сожрать её что ли…