Глава 19

Дамир

Сам не заметил, но вопросов уже не ждал, всё больше сам говорил, да показывал то, что никому до неё. Да что уж там, ни одна девица за это время не интересовалась моей коллекцией. Все любопытством страдали без исключения, я их таким образом проверял на послушание, и ни одна не устояла перед желанием заглянуть, куда не велено.

И всякая из них останавливалась на злате, серебре, на украшениях аль нарядах, и лишь Вольха мимо них шла, да больше неприглядными, на первый взгляд, вещицами озадачивалась.

Может и ослепило сокровищами, но рассудок не потеряла, а вот жажда знаний всё это затмила. Подкупала она меня этим. Так подкупала, что сам от себя не ожидая, брякнул:

— Спать пора, но ежели захочешь, разрешаю тебе здесь порядок навести, а работы тут — окопаться. И ежели придумаешь, как всё расставить удобней и практичней, я к твоим услугам. Татуа можно к делу приобщить, а ежели руки плотника потребуются, ты только скажи…

— Шутишь? — ахнула Вольха, неверующе крутанувшись, словно уже размах работы оценивала.

— С чего вдруг?! И тебе будет, чем заняться. И мне помощь.

— А ежели я… уроню что, аль испорчу… — бормотала Вольха, на постель взбираясь, да под одеялом хоронясь.

— Главное того не скрывай. По возможности заменю, — попытался смягчить, в который раз не понимая, почему стал таким… мягкотелым.

Не привык перед девицами лебезить и им угождать. Я о себе всегда заботился, а другие… нет мне до них дела!

Особливо до тех, кто у меня временно.

— А теперь, всё, спи! — грубее отрезал, чем ожидал, но это всё от злости на себя, а не оттого, что жена не угодила. Вольха тотчас на краешек своей стороны постели шарахнулась. Бледная, напуганная. У меня аж язык онемел от собственной чёрствости. И тогда решил дать ей времени — без меня ко сну приготовиться. Глядишь, расслабится, потеплеет, и позволит сегодня к себе притронуться без войны и ругани.

Вольха

Провозилась на ложе в ожидании супруга и в мыслях тягучих о том, как буду разгребать завалы его несметных сокровищ. Как буду распределять, что куда… но его так и не дождалась, уснула быстрее. И до того сладок был сон, что и не разобрать, где явь, а где навь.

Руки чьи-то по мне скользили.

Я обнажена была, дрожала как лист на ветру. Не от холода, а ощущений, кои рождали во мне ласки непристойные, но такие приятные, что и не одёрнуть постыдника.

Ой, как ново… остров, волнительно.

И я какая-то не своя. Вроде я… но тело… оно… жаром пылало. Грудь была напряжена, вершинки торчали вызывающе, словно выпрашивали внимания: любой ласки, оглаживания, и когда их накрыли широкие мужские ладони: крепкие, чуть шершавые, сорвался с моих губ сладострастный стон.

Прогнулась навстречу… отдаваясь в руки умелые и жадные, в водоворот непривычных чувств, но до того томно, сладко, неспокойно стало, что распахнула глаза, слушая дикий грохот своего сердца и… уставляясь на Аспида… зависнувшего надо мной.

Ох, и жуткое это зрелище…

Вроде ликом Дамир, и в то же время не Дамир…

Было в нём нечто неуловимое… не людское, что подсказывало — не человек это уже, а Аспид.

Глаза полыхали зеленью, словно драгоценные каменьям на свету. Движения были медленными: головой странно водил, словно зверь. Не то принюхивался, не то присматривался.

Завораживало это… Пугало и завораживало. Потому и застыла, вздохнуть страшась, да Аспида спугнуть, вдруг сочтёт, что сопротивляться вздумала ему на удовольствие, наброситься и…

Ещё чего! Боюсь! И сопротивляться готова, но ещё терпела…

Мгновения считала, Великой Ладушке и Макошь молилась. Замерев, следила за Змием с обманчивым обликом человека, позволяя меня изучить вдоволь аль покуда сил моих хватит. Ждала… сжав зубы, терпела его наглое лапанье… И пусть почти неощутимое, но прикосновение, от которого кожа воспламенялась, а следом гусиной становилась. То холодом, то жаром меня накрывало, а Аспид непристойно медлительно очерчивал контуры моего тела, сокрытого от глаз его бесстыдных под тонкой рубашкой.

И когда уж совсем невмоготу стало, а рука Аспида на моей груди остановилась, на самой вершинке холмика, торчащего соска ладонью касаясь, а другой при этом подол ночнушки вверх присборивая, я судорожно выдохнула. Сердце чуть грудную клетку не вшибло от дикого галопа. Тело крупной дрожью сотрясло. Рот было разлепила, готовясь заорать, да Аспида словно невидимой силою прочь откинуло. Отпрянул от меня, к стене подле окна спиной припечатался. Да так, что содрогнулась крепость от исполинского удара. Скрипнули возмущенно камни, мелкий сор из швов посыпался.

Рыкнул глухо Дамир, скрежетнул зубами раздосадовано, полыхнул недовольно глазами и в окно сиганул с шагу.

Замерла я в недоумении, испугалась за глупого… Но секунды погодя хлопок крыльев раздался. Взметнулась тень огромная и опять в окно свет луны проник.

Ох, и натерпелась я за эти минуты ужаса. Несколько годов своей жизни точно растеряла.

Шумно воздуха хватанула, проклиная свои страхи черед чудовищем в муже. Зарылась под одеяло плотнее, но так в постели и провозилась, более глаз не сомкнув.

Вздрагивала от каждого шороха. Тени всякие мерещились…

А потом мне не по себе стало.

Сердце сжалось от тоски непонятной. Так скрутило его в груди, что встала я. Халат натянула, свечку подпалила и пошла, мужа искать. Повиниться перед ним, покаяться и пообещать боле его не чураться.

Всё же муж он! Я клятву перед богами давала…

19.2

Жить с мужем в мире и согласии лучше, чем в постоянных ссорах и дрязгах.

Так и думала, тихо шелестя подошвами по лестнице и коридорам поверхов. Шла, прислушиваясь к тишине. Один поверх минула. Второй… всё ниже…

А что ежели он в моей опочивальне?

Глупость, но всё же.

Я испугалась его. Он обиделся и, ища, где бы ночь скоротать, в моей комнате заночевал. Уж не ведаю, что тянуло, но остановившись подле двери на втором поверхе, осознала, что ошиблась.

Не было там никого. Заглянула убедиться и в расстроенных чувствах уж собиралась спуститься на первый, как услыхала странные звуки. Томные, протяжные, женские стоны. Они чередовались с вздохами и страстным шепотом… на незнакомом языке. Быстрая речь, такая пламенная, что уже точно знала, кому голос принадлежал.

Удушливо стало и не по себе.

Боль в груди расползлась. Сдавило сердце — оно билось чётко, громко, словно предупреждало, чтобы уходила быстрее. Но как уйти, ежели ноги сами несли дальше по коридору — в крыло прислуги, ближе к звукам, от которых кожа мурашками покрывалась, да волосы дыбом вставали по позвоночнику холодок гулял.

Меня потряхивало от волнения. Шла как на казнь. Блики от свечи играли по каменным стенам, полотку и полу коридора.

Звуки всё громче раздавались и темп возрастал. Остановилась напротив двери в комнатку служанки. И аккурат с женским вскриком припала глазом к замочной скважине.

И тотчас отпрянула, когда обнажённое тело Вейты увидала.

Ладошку ко рту припечатала, чтобы своим гласом не выдать присутствия.

Неровно подышала пару мгновений, в себя приходя, и вновь к щели припала.

На постели прислужница в позе наездницы сидела… на любовнике. Ко мне ровной, красивой спиной. Качалась плавно и размеренно… Но то, как двигалась, прогибалась и как мужчина её грубовато подстёгивал двигаться быстрее резче… меня пробирало до нутра. Сердечко лихорадочно билось, внизу живота странный ком томления разрастался. Я жадно смотрела, как любовник насаживал на себя Вейту. Она позволяла собой управлять, извивалась, стонами давясь, и только по рисункам на ЕГО руках, меня осенила догадка, кто её любовник.

Закусила губу сильно-сильно, возмущение проглатывая, а прислужница застенала протяжней, прогнулась, крупную грудь подставляя ЕМУ. И Дамир сел, жадно к груди её припадая и сосок губами захватывая.

Думала, чувств лишусь, как меня пошатнуло. Помутнело всё перед взором, меня потом холодным умыло.

Вейта ещё томней застонала, руками в тёмные волосы моего супруга зарываясь и к груди своей теснее любовника прижимая.

Мерзко ли это было? Грубо? Жестоко? По принуждению?

Нет!

Не было в его жестах грубости, кою ко мне применял. Не было в движениях и стонах прислужницы боли и жажды это прекратить.

Их страсть, их соитие — всё это было обоюдно приятно… и удушливо жарко.

А вот мне… мерзко стало.

За себя… за них… за нас…

Отступила от двери, когда Вейта опять низким хриплым голосом что-то зачастила, словно подстёгивая, подначивая любовника. Аспид рыкнул утробно… Не выдержала я их танца страсти.

Отшатнулась к стене напротив, зажмурилась мечтая РАЗвидеть ЭТО. Задрожала от приступа неуместной ревности и злости и когда поняла, что вот-вот разревусь, бросилась прочь в комнату Аспида, но запнувшись на лестнице, подсвечник уронила. Там и оставила его… Бежала, дороги не видя, обувь шуршала по каменному полу, сердце лихорадочно ритм отстукивало.

Ворвалась в опочивальню, упала на постель, ни с того ни с чего глотая злые слёзы и проклиная его… неверного. И себя — глупую.

Его за то, что боль мне причинил!

Себя, что больно мне было это увидеть. За то, что звуки до сих пор в голове, а образы пары перед очами стояли.

Забыть бы мне это…

Измены мужей — не новость для жён. Оно часто случалось… И у простых семей и у княжеских, и меня бы оно должны было порадовать, да только ревность тугая аж до печёнки съедала.

Возненавидела я Вейту за чувства, кои она дарила Дамиру.

Плотское удовольствие, животное наслаждение.

И его, за то, кои чувства испытывал с ней…

Желание… страсть…

Поглотала слепую и горькую обиду. Пожурила себя за неуместную ревность, а потом вспомнила кто я Аспиду, зачем здесь и насколько. Чем пожертвовала, что потеряла и о чём мечтала.

И мне полегчало. Почти полегчало.

Не придётся мне боле мучиться! Не придётся ублажать Аспида!

Тем себя и успокоила.

Пусть теперыча прислужница Дамиром занимает. Пусть он с Вейтой ложе делит! Мне от того легче будет.

Мне Светозар мил. К нему мечтала воротиться.

Но слёзы злые продолжали бежать, сколько бы себя не убеждала, что судьба меня услышала и верно дорожку повернула.