Бонус-послелог. Маникарника

Предупреждение: глава содержит натуралистическое описание смерти и умирания. Крайне не рекомендовано к прочтению беременным, людям со слабой нервной системой, и в особенности — пирофобией.

Целитель Ларас продлил жизнь Касавир еще на шестнадцать лет. За эти годы никто не узнал об истинной личности леди Касимы из Зандуса. Да и сам целитель не стремился ее узнать. Однако разрушение, хоть и замедлилось, продолжалось.

Все эти годы Кэрдан искал выход. Он обратился к некромантам — дряхлым нелюдимым отшельникам со странным мышлением и причудливой речью. На Ремидее их искусство было под запретом тысячу лет — с тех пор, как религия единого Создателя пришла на смену власти языческих богов.

Даже в былые времена некроманты отличались нелюдимостью. Тем, кто нуждался в их ремесле, приходилось изрядно потрудиться, чтобы найти Мастера Смерти, а потом еще уговорить помочь. В ответ некроманты высмеивали страждущих безумцев, которые жаждали вернуть родного человека из-за грани живого.

Так предписывала традиция их чудовищного искусства — предупреждать каждого отчаявшегося, что его желание преступно и вредоносно. Если образумить несчастного не удавалось, некромант проводил ритуал над душой усопшего.

Когда это искусство объявили богопротивным и запрещенным, некроманты, казалось, сгинули с Ремидеи. Укрылись в труднодоступных землях материка — в непроходимых горах или дремучих лесах. Кэрдан сумел разыскать лишь двоих. Оба поведали ему, что может сделать с умершей душой тот, кто не в силах отпустить ее за пределы смертного мира.

Самый простой способ — привязать душу к другому телу, едва она покинет прежнее. Если не успеть — можно провести ритуал привязывания позже, даже спустя годы. При условии, что душа еще блуждает в тонких пространствах между мирами и не успела обрести новое воплощение.

Более гуманный путь — привязать душу к некому конкретному месту, чтобы ее перерождение произошло только в его пределах. Тогда легко отыскать ее новое воплощение, установить с ним контакт и продолжить общаться заново. Правда, прошлого воплощения душа не вспомнит, ее личность и характер будут другими.

Самым бессмысленным Кэрдан посчитал выслеживание души. Можно было наложить энергетическую метку и отследить новое воплощение. Загвоздка в том, что душа могла переродиться на другом краю земли, а то и в ином мире. За всю историю ни один маг Ремидеи не постиг искусства перемещения между мирами. Мерканские маги, если научились, то не разглашали свои умения. А на Весталее магов не было уже сотни лет.

Наконец, можно просто создать голем из мертвого тела, без души. Оживить покойника, заставить двигаться и выполнять простейшие действия. Некромант посоветовал в этом случае отправлять жертву в смерть как можно раньше, чтобы она сохранила физическую привлекательность. Омолодить голема невозможно.

Этот вариант Кэрдан отмел сразу. Бездушная кукла с телом Касавир его не интересовала. А уж убивать живую женщину, терять ее раньше отведенного судьбой срока он и подавно не собирался. Остальные варианты он всерьез рассматривал. Но не один не удовлетворял.

Касавир не скажет ему спасибо, если он привяжет ее к чужому телу, лишив другую женщину собственной личности, отправив ее душу в немое забытье. Искать ее в ином мире он не умел. Привязать новое рождение к определенному месту — казалось выполнимым, и оба Мастера Смерти признались, что этот способ самый популярный.

Но Касавир без ее памяти, характера и привычек, без карих глаз и прелестной улыбки — не Касавир. Другой человек, в котором Кэрдан будет волен видеть умершую женщину… Которого он может даже принудить играть роль Касавир. Но какой в том прок? С тем же успехом можно просто нанять искусную актрису, которая изобразит ему все, что он пожелает.

А потом Кэрдану попался древний весталейский манускрипт, чудом сохранившийся и дошедший до Ремидеи. В нем описывался похоронный ритуал шаманов тех времен, когда магия не была изгнана с Весталеи. И маг отмел все, что предлагали ремидейские некроманты. Он начал разрабатывать собственное заклятье. Назвал его Маникарника — по имени весталейского ритуала. Прежде чем счесть его готовым, он выверил и проверил его сотни раз. Как, на чем или на ком он испытывал его в подвалах Распета, не знали даже ближайшие сподвижники.

В последние три месяца Касавир возвращалась в сознание только с помощью магии Кэрдана. Ларас объявил, что больше ничего не сможет сделать для нее, и прекратил лечение. Без тонизирующих заклятий Кэрдана она почти не вставала и не двигалась, температура тела упала почти на полтора градуса. А заклятья ускоряли разрушение.

Эти три месяца стали для него адом — очередным прохождением через собственную беспомощность. Касавир умирала от той же болезни, что его мать. Он разрывался перед мучительным выбором: выдергивать Касавир из небытия убийственными заклятиями или оставлять полумертвой.

Он хотел видеть ее улыбку, разговаривать с ней. Хотел, чтобы она обнимала его, занималась с ним любовью. Но возвращая ее в сознание, он приближал смерть. Наконец он принял неизбежное решение. Маникарника была готова, испытана и ждала своего часа. Тянуть дальше Кэрдан не видел смысла — ни для себя, ни для Касавир.

Он прояснил ей память, укрепил ослабшие мышцы. В вызванном магией проблеске сознания Касавир посмотрела на него и улыбнулась.

— Я все еще жива… и рада тебя видеть.

Он улыбнулся в ответ и положил ладонь ей на лоб, а второй сжал ее кисть.

— А я не перестаю удивляться, что ты до сих пор не возненавидела меня. И тоже рад видеть тебя в сознании. Сегодня в последний раз, Касавир…

Ее взгляд стал печальным.

— Пришло время исполнить приговор? Король, должно быть, заждался.

— Король давно забыл о тебе. Жаль, что болезнь помнит. С королем я бы справился, а с ней не смог.

— Ты справился, — прошептала она. — Даже сейчас я могу видеть тебя… говорить с тобой… касаться тебя. Никто не справился бы лучше.

Болезненная гримаса исказила его лицо. Она всегда говорила и думала о других вперед себя. Чему он так и не научился. А еще она хотела того же, чего он — видеть, разговаривать, прикасаться…

Кэрдан взял себя в руки. Сегодня ему нельзя оставаться в том состоянии, в котором он пребывал эти три месяца, — в расклеенном. Сегодня он должен быть максимально собран. Он постарался опять улыбнуться.

— Да, пожалуй, я справлялся… С учетом всех обстоятельств. Но теперь должен расписаться в бессилии. Ты больше не выдерживаешь моей магии. Пора тебя отпустить.

Ее рука в его ладони вздрогнула, прижалась плотнее. Парадокс — Касавир всегда льнула к нему, когда чуяла опасность… Хотя опасность всегда исходила от него.

— Как ты это сделаешь?

— Ты доверяешь мне?

— С первого дня, как увидела, — вздохнула она.

— Тогда не стоило. Но сейчас — доверяй. Тебе не будет больно. Только тепло.

Касавир прикрыла глаза на мгновение.

— Когда?

— Сейчас.

Она вздрогнула.

— Уже? Ты даже не дашь мне… приготовиться?

Он погладил ее лицо, волосы; сжал ладонь.

— Готовься сейчас, Касавир. А я — вместе с тобой.

Кэрдан поднял ее на руки и отнес на четвертый этаж в башне, в библиотеку, где горел огромный камин. Он уложил ее на пол, застеленный толстым ковром. Медленно, бережно раздел и начал ласкать ее тело — целовать, оглаживать, касаться так сосредоточенно, будто каждое движение, каждый жест был единственным и самодостаточным.

Он запечатлевал в памяти ощущения от любимого тела в этот последний раз. И оплетал ее заклятьем Маникарники. Было время, когда он проникал магией в нервные рецепторы Касавир, причиняя боль напрямую, без всяких средств и инструментов. Сколько раз его возбуждало простое прикосновение магией к ее чувствительным нейронам…

Теперь его цель была обратной. Он пропускал магические токи по нервным волокнам, расщепляя осязательные механизмы, рассоединяя цепь передачи болевых импульсов в головной мозг. Каждая клеточка должна быть охвачена. Нельзя пропустить ни одной точки тела. Касавир заплатила бы слишком высокую цену за его невнимательность. И этого он себе не простит. Поэтому Кэрдан действовал предельно тщательно, не жалея ни времени, ни внимания, ни усилий.

Касавир оживала от его прикосновений. Кожа потеплела, на щеках появился волнующий румянец, глаза вспыхнули от желания. Она снова откликалась, извивалась в его руках, прося войти, овладеть ею. Кэрдан сосредоточенно продолжал, не давая пути собственному возбуждению. Еще не все охвачено. Заклятье не завершено.

И когда последняя цепочка была рассоединена, все тело Касавир было оплетено надежной сетью Маникарники, тогда Кэрдан позволил себе отпустить на волю желание. Он лег на Касавир, плотно прижимаясь, чувствуя ее истончившуюся кожу, исхудавшее, угловатое тело, которое когда-то так нравилось ему мягкими и округлыми формами. Вошел бережно, хотя ее лоно стало таким влажным, что бережность была излишней. Касавир обняла его, обвила ногами бедра, упираясь пятками в поясницу. Значит, вот как он предложил ей "приготовиться"… Что ж, о лучшем она не могла мечтать. Смерть и любовь, смерть и желание сливались в неразличимое целое. С Кэрданом одно всегда перетекало в другое, разделить было невозможно.

Касавир не сомневалась, что он возьмет ее жизнь в минуту экстаза. Но он вышел так же плавно и бережно, как входил, отстранился, сел рядом. Он не размыкал рук и не отрывал взгляда. Они смотрели друг на друга, словно целый мир перестал существовать за пределами их тел.

Кэрдан склонился и поцеловал губы, щеки, лоб, веки Касавир. Затем поднялся и посмотрел на каминную решетку. Под его взглядом защелка отошла в сторону и решетка распахнулась. Язычки огня выплеснулись на пол и побежали по полу к распростертому телу. Толстый ворс ковра не заискрился, не затлел под ними. Огонь пробегал по материи к своей цели, не причиняя вреда посторонним вещам.

Когда первый язычок вспрыгнул на бедро Касавир, она вздрогнула, ожидая ожога. Но боли не было. Только тепло — как Кэрдан и обещал. Сам он не отошел в сторону, остался сидеть рядом и держал ее ладони в своих. Лишь поток голубых искр магического барьера окутал его руки. Таким же потоком Кэрдан накрыл лицо Касавир.

— Огонь коснется твоих глаз в последнюю очередь, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты видела меня так долго, как это возможно… Чтобы оставалась со мной, пока возможно.

Касавир тяжело вздохнула, чувствуя, как неимоверный жар охватывает ее. Ей было не больно, но страшно. Этого она не ждала, к этому не была готова. Да и как можно быть готовым к такому — видеть, как огонь уничтожает твое тело?

— Я здесь, Касавир, — прошептал Кэрдан. — Ты здесь? Ты со мной?

— Я здесь, — ответила она дрожащим голосом. — Я люблю тебя. Сейчас и всегда.

Он ответил странным, словно не своим голосом:

— Люби меня, Касавир. Особенно в эти минуты — люби меня. Оставь мне все — память. Желания, надежды и мечты. Чувства и разум. Я забираю все. Забираю твою личность, твою индивидуальность. Там, куда ты идешь, ничего не будет. Только твоя любовь ко мне — искра вечной жизни. Остальное ты оставишь мне и огню. Мы очищаем тебя. Ты уйдешь в мир и покой, Касавир Шивоха. Преданная.

Кэрдан смолк, его лицо застыло, и на мгновение Касавир снова увидела безжалостного то ли демона, то ли бога, который почти четверть века назад смял ее судьбу, уничтожил все, что было ей дорого, лишил надежд и смысла жизни. Забрал ее жизнь и обратил в свою магическую силу. А теперь сжигал ее тело, забирал себе ее память, ее личность и индивидуальность… И заставлял наблюдать, осознавать, как она лишается всего, как обнажается и очищается ее душа от плоти, от человеческого бытия, от зацепок и привязок. И эту страшную сущность она любила. Отказалась уйти, когда он предоставил ей выбор — единственный раз за всю их совместную жизнь. "Касавир Шивоха, Преданная…" — повторила она вслед за ним.

Кэрдан смотрел, как пламя пожирает тело единственной женщины, которую он сумел полюбить странной и непостижимой любовью. Как впитывает ее память — каждое мгновение жизни Касавир. Все образы, которые она когда-либо видела, все ощущения, которые испытывала, все чувства, что ей довелось пережить. Он позволял пламени коснуться его самого — не причинить вреда, но прочитать воспоминания Кэрдана о ней. Запечатлеть их вместе с ее памятью. Когда все завершится, когда от Касавир не останется даже праха, огонь вернется за каминную решетку, вобрав в себя остатки ее жизни, впитав чувства и образы. И тогда Кэрдан сможет в любой миг обратиться к пламени, чтобы увидеть жизнь Касавир, любой отрывок, любую ситуацию. Ожившим огнем она останется с ним навсегда.

Огонь делал свою работу. Кожа, плоть, кости истлевали дюйм за дюймом. Маникарника действовала безупречно — сгорая заживо, Касавир не чувствовала ни капли дискомфорта. Цепи заклятья замещали сгоревшие нервные волокна, поддерживая жизнь и сознание. Кэрдан гладил ладонями ее лицо, говоря прикосновениям: "Я здесь. Я остаюсь с тобой". И страх смерти отступал, уступая место отрешенному спокойствию, безграничной признательности и любви.

Огонь подбирался к сердцу. Кэрдан промолвил:

— Осталось несколько минут, Касавир. Скоро ты перестанешь видеть меня, но я по-прежнему тебя вижу. Пока ты здесь, я рядом. До твоего последнего вздоха, последнего сердцебиения. Лети, моя бабочка. Возвращаю тебе свободу. Я никогда не забуду тебя.

Задрожали потрескавшиеся губы Касавир. На глазах выступили слезы. Кэрдан склонился к ней — в последний раз, осушить слезы прощальными поцелуями.

"Прощай, Касавир, — шепнул он, снимая магический барьер с головы. — Прости и прощай".

Пламя жадно набросилось на остатки плоти, до сих пор скрытой и недоступной. Как и обещал, Кэрдан видел все. Личность Касавир перестала существовать. Лишь ее память сохранилась в зачарованном огне. Но сердце все еще билось, пока огонь не добрался до него.

Кэрдан смотрел на пульсирующий сгусток плоти — все, что еще удерживало его бабочку в этом мире. И когда самый проворный и ненасытный язычок пламени наконец лизнул маленький комочек, просияла ослепительная белая вспышка. В ней растворились страх, сожаление и скорбь о земной жизни, расставание с которой неизбежно. Взамен хлынула радость освобождения, блаженство чистого и тонкого бытия. Бабочка упорхнула.

Она никогда не вернется в мир смертных, никогда не обретет плоть. Шаманы древней Весталеи сжигали тела ушедших особым огнем. Маникарника — имя алтаря, на котором размыкался круг земных воплощений и душа освобождалась от необходимости снова и снова возвращаться в материальный мир.

Кэрдан начал с того, что изыскивал у некромантов способ удержать Касавир после смерти. А пришел к выбору, который разделил его и Касавир навечно. Им не встретиться в смертном, воплощенном мире. И не разделить друг с другом посмертие. Там, куда ушла Касавир, ему самому путь заказан. Он преподнес ей немыслимо щедрый дар — уступил свою игрушку вечности. Свету, которому никогда не будет принадлежать сам.

Но он и представить не мог, как это больно. Если бы он знал заранее, что будет с ним после ухода Касавир, отказался бы отпускать ее. Он остался эгоистом, который не любит страдать. Он выбрал бы другой путь. Удобнее для него, безжалостнее для нее.

Кэрдан сумел сделать ей этот подарок, наложить заклятье недрогнувшей рукой потому, что верил в свою неуязвимость перед душевными ранами. Перед грядущей утратой. Он не привязывался к людям, не дорожил ни одним человеком в жизни: ни родителями, ни любовницами, ни бастардами, которые остались в поместье от его буйной юности.

Касавир прорезала такой глубокий след в его душе, какого не оставила даже мать. Но Кэрдан все равно не сомневался, что сумеет перенести потерю. И вот осознание этой потери дюйм за дюймом прокрадывалось в его разум холодной, скользкой, ядовитой змеей.

Касавир ушла бесповоротно. Ни одна сила Вселенной ее не вернет. Ни один некромант Ремидеи — даже величайшие мастера прошлого — не призовет душу из-за грани после Маникарники, не привяжет к смертному миру заново. А Кэрдана обуревало желание сделать это — найти того, кто исправит его ошибку. Возвратит Касавир в мир, к нему.

Он — тот, кто никогда не знал сожаления, вины или раскаяния, — сейчас отдал бы половину отведенного ему магического долголетия, чтобы отменить, переиграть все, что сделал с Касавир. Начиная от жестокого судилища, когда она разочаровалась в нем и заболела неизлечимой болезнью, заканчивая Маникарникой.

Он жалел, что не отпустил ее, когда Келик поставил диагноз. Жалел, что не проводил с ней меньше времени, спасая ее "облачную" структуру души от своей "кристальной". Жалел, что не проводил больше времени, вбирая все, что она еще могла отдать ему перед смертью. Противоречивые сожаления раздирали его. Что погубил ее, что не убил сразу, прежде чем она пробралась так глубоко в его сердце. В сердце, которое он считал каменным.

Боль, неведомая ему доселе, жгучей отравой растекалась по венам. Он рухнул на пол — ровно в то место, где лежала Касавир. Огонь уполз обратно за каминную решетку, язычки пламени мерно покачивались в спокойном, изящном танце. Ковер не повредился — даже пепла не осталось.

Кэрдан распластался ничком, как распятый. Его словно придавило невидимой гранитной глыбой. Изнутри — под кожей, в груди, в животе, в горле, в голове — ледяное пламя утраты обжигало и вымораживало одновременно. Что-то рвалось наружу — и натыкалось на глухую стену. Он не мог ни кричать, ни плакать. Запертый крик метался внутри него и не находил освобождения.

Первый и единственный раз в жизни он мечтал поменяться местом с тем, кто умер. Касавир сейчас пребывала в чистоте и безмятежном покое. А он — в нестерпимой тоске по ней. А затем он вспомнил огонь… Бессмертная душа, освободившись, ушла в предвечный свет. Но огонь сохранил ее смертную часть — память.

Несколько лет спустя, когда скорбь по Касавир утихнет, Кэрдан пожелает снова пережить чистую, волнующую близость, которую познал с ней одной. Но сопрягать близость с болью утраты больше не захочет. Тогда он обратит внимание на фей — прекрасных и бессмертных созданий, которых невозможно утратить. Сама Вселенная защищала и оберегала их, сохраняла невредимыми в смертном мире. Фея не умрет раньше него, даже если магическая сила подарит ему сотни лет.

Он выберет фею… Но упустит из внимания, что фея всегда выбирает сама. Наткнувшись на отказ, озлобится, и месть его превзойдет все предыдущие злодеяния. Он развяжет войну с соседними государствами — после двухсот лет мира. Армия начнет расчищать ему дорогу к Элезеуму — родине фей. Впервые за тысячи лет Ремидея станет опасной для дивной расы.

Жажда власти, не укрощенная близостью Касавир, хлынет из него буйным потоком. Он обратит внимание на принца Отона — единственного сына Готора и Тарины. Подошлет подростку лже-друзей, которые растлят его, приучат к разгульной жизни. Так наследник престола отвратится от любых занятий, кроме пьянства и разврата. А управление страной полностью сосредоточится в руках Кэрдана.

Все это случится много позже.

Сейчас человек, который войдет в историю под прозвищем Ремидейский Злодей, лежал на полу, придавленный тоской и скорбью. Поднявшись на колени, он повернулся к камину. Сосредоточил сознание, направил его в огонь, запечатлевший память Касавир. Почувствовал, как обволакивают его мысли и чувства любимой женщины. Полностью погрузился в ее личность. Он хотел увидеть ее жизнь, их общую историю так, как видела она.

Живой огонь поведает жизнь Касавир, как она сама проживала ее. Раскроет образы, представавшие перед ней, проведет через сознание Кэрдана ее эмоции и ощущения. Вновь наполнит слух ее звучным бархатным голосом. В непрерывной цепочке воспоминаний Кэрдан уловил одно. Это и стало отправной точкой истории, которую он хотел прожить в первую ночь без Касавир.

"Я всегда чуяла неприятности. Но никто не верил мне — в первую очередь я сама. Когда отец позвал поговорить, сразу царапнуло недоброе предчувствие. Я отогнала тревогу — мало ли зачем он зовет. Увы. В последние дни от родителей ждать добра не стоило… "