Глава 27. Аня

Через день после того, как Макс съехал с квартиры, на пороге моей комнаты появился Богдан. С коробкой конфет и «Вдовой Клико» в руках. И довольной улыбкой на холеном лице с модной бородкой. Очередной мажор в жизни наивной дурочки.

Дальше порога я его не пустила. Холодно сообщила, что он пари проиграл, посоветовала вернуть коньяк Максу и потребовала оставить меня в покое. Богдан был заметно раздосадован, если не сказать зол.

Пожелал мне счастливо оставаться и ушел, прихватив с собой подарки. Хорошо, что не надо ему ничего возвращать. Этому снобу даже в голову не пришло извиниться передо мной. А что, собственно произошло? Кто-то пострадал физически? Нет? Ну и чудненько!

Работа – лучшее лекарство для душевных ран. А работы у меня заметно прибавилось. Благодаря протекции Богдана стали появляться интересные и дорогостоящие заказы. Дела потихоньку налаживались, появилась уверенность в завтрашнем дне. Хоть какая-то польза от этих надутых светских львов.

О Максе я старалась не думать. Но ничего не получалось. Как не думать о том, кого любишь, несмотря ни на что? Но я его простить не смогу. И не хочу. Макс несколько раз звонил, я не брала трубку. В конце концов, просто заблокировала его номер. Однако не удалила, не поднялась рука. Сама не знаю почему.

Все кончено. Прошло, перегорело… Ну, не перегорело, так перегорит. Говорят, время лечит… Надеюсь, что так, а может и врут. Как бы то ни было, надо двигаться дальше. Жизнь не стоит на месте.

Зашел Радзивилов-старший. Рассчитался за бюро, и я стала богачкой. Пообещал найти мне подходящий вариант квартиры в ближайшее время. Попросил прощения за сына. А я попросила его больше не возвращаться к этой теме. Он все понял и согласился.

Я предложила Дмитрию Алексеевичу чая. Он не стал отказываться. О Максе мы не говорили. Кроме него есть много интересных тем для беседы, свет на нем клином не сошелся.

Я заварила чай Макса, ароматный, крепкий. Даже тут он напоминал о себе. Достала конфеты, миндальные печенья. Все это покупал Макс. Для меня… Не выкидывать же.

Накрыла стол на общей кухне. Как-то неловко приглашать Радзивилова-старшего в свою комнату. Тем более у меня там и стола-то нормального нет. Антиквара общая кухня не смутила, он вольготно разместился за столом и с удовольствием попивал чай.

– Хорошая квартира получится после расселения, – заметил Дмитрий Алексеевич.

– Да, особенно если отреставрировать, как следует.

– Это однозначно. Я хочу вернуть ей исторический облик. Паркет, витражи, лепнина по стенам и росписи на потолках. И, конечно же, зеркала. Предположу, что венецианские.

– В моей комнате? – изумилась я.

– Да, представьте.

– А их так по-варварски замазали масляной краской мерзкого розового цвета, – возмутилась я.

– Думаю, все подлежит восстановлению. Когда отреставрирую квартиру, приглашу посмотреть, что получилось. Придете?

– Почему нет? – улыбнулась я. Возможно, это поможет мне навсегда расстаться с призраками прошлого.

Дмитрий Алексеевич интересовался моим творчеством, планами на будущее. Рассказала ему о ближайшей выставке молодых художников и пригласила на нее. Он пообещал прийти. Очень приятный интеллигентный мужчина. Увы, сын на него похож только внешне.

* * *

Дни шли за днями, приближалась выставка. Портрет Макса я дорисовала. Он получился великолепный. Я смогла передать характер светского повесы. И даже отразить что-то доброе, что в нем есть. С этим ничего не поделаешь, и я не стала кривить душой.

Художник должен отражать правду, а не идти на поводу обид и разочарований. Роскошный породистый Максимилиан. Мой несбывшийся принц, мой призрачный герой…

Про пари даже вспоминать было противно. Каждый раз, когда я мысленно возвращалась к этой теме, слезы невольно начинали бежать по щекам. За что он со мной так? Ведь я же ему нравилась. Или это тоже была изощренная ложь? Чтобы выиграть в споре. Он тысячу раз мог признаться и рассказать правду. Не признался, значит, не посчитал нужным.

Возможно, то, что произошло со мной, было просто самообманом. Макс мне в любви не признавался. Так что обижаться не на что. Он меня и пальцем не тронул, это я на него вешалась. Поэтому все правильно. Сама напросилась. Поиграли со мной, не изнасиловали, не покалечили, что ж тут такого? Невинная шутка.

Мне надо было думать, прежде чем очертя голову влюбляться в сексуального красавца, о котором я ничего не знала. Наивная провинциальная дурочка. Нет не дурочка, а дремучая дура, надо называть вещи своими именами.

Снова вспомнила, как Макс забрал меня с вечера Дарины. Как переобувал и ругался. И за дело на меня ругался. Тогда мне казалось, он переживал за меня. А потом, когда напали домушники, как Макс лихо их раскидал. Искренне испугался, не пострадала ли я. Как он на меня смотрел! Этот взгляд мне никогда не забыть, как бы я не старалась.

Конечно, Макс не абсолютный злодей. В нем много хорошего, он добрый, внимательный, благородный. Но что это меняет? Он богат как Крез, а я не его поля ягода, это точно. Нищая провинциалка не может быть интересна успешному бизнесмену. Если только как игрушка, на какое-то время. А потом приемся, как и другие его женщины, и надоем. А я не игрушка, я человек. И его деньги мне не нужны. Не это главное в отношениях между людьми.

В дверь постучали, и это отвлекло меня от безрадостных мыслей о моей несчастной любви. Так стучался только Макс, негромко, осторожно. Сердце замерло, а потом бешено забилось. Прошла пара минут, прежде чем оно немного успокоилось. Сколько же мы не виделись? Вечность, не меньше.

Пришло время отпустить прошлое. Посмотрю Максу в глаза и пойму, что все кончено. И больше не буду о нем думать. Никогда.

Осторожный стук повторился. Я решительно открыла высокую дверь. Макс в распахнутом настежь длинном пальто и строгом темно-сером костюме выглядел потрясающе. Аристократ до мозга костей. Благороден, самоуверен, лжив. Немудрено, что женщины от него млеют и тают. Но не я. Внешний лоск меня больше не обманет. В руках великолепный Макс держал сверток.

– Можно? – нерешительно спросил он, потоптавшись на пороге.

– Зачем? – наивно поинтересовалась я, уверенно глядя в его стальные глаза. Он выдержал мой взгляд. Может, на что-то надеялся? Зря.

– Я на минуту. Хочу тебе кое-что отдать, – неловкость нарастала, и Макс это чувствовал.

– Ты мне ничего не должен и мне от тебя ничего не надо, – отрезала я.

– Позволь мне войти, – попросил он. – Я же не кусаюсь.

Я поняла, что он не отстанет, отступила вглубь комнаты, прислонилась к стене и скрестила руки на груди.

– Чего тебе? Не тяни.

– Ты хотела сердце, помнишь? Вот – это сердце для тебя. Я сделал его. Сам. Оно керамическое. Если захочешь, можешь разбить.

Он протянул мне сверток. В этом было что-то трогательное. Все-таки мужчины сродни детям. Я не смогла шваркнуть сверток об пол, хотя и очень хотелось. И мне стало просто любопытно.

– Ладно, потом посмотрю, что ты сваял. Но это ничего не меняет.

Макс слабо улыбнулся. Но я пресекла все его пустые надежды на корню:

– Не меняет, я сказала. Отдал, а теперь иди.

– Оно стучит, – сказал Макс. – Если его потрясти.

Детский сад, честное слово! Я поняла, что уже не так сильно злюсь на него. Неужели меня так просто разжалобить? Нет, нет и еще раз нет!

– Знаешь, Макс, а ты поступил благородно. Когда не воспользовался моей глупостью. А ведь мог. Прямо как Евгений Онегин. «В тот страшный час Вы поступили благородно…» Можешь собой гордиться. Хоть тут меня не обманул.

Я выдержала пронзительный взгляд Макса, шагнула к двери и распахнула ее. Он все понял.

– До свидания, Аня, – тихо сказал он, глядя мне в глаза с отчаянной надеждой.

– Прощай, Макс, – твердо ответила ему.

Дверь со стуком захлопнулась, громко лязгнул замок, и тишина оглушила меня. Словно попала в безвоздушное пространство, где нет звуков. Я прислонилась спиной к прохладной крашеной двери. Хотелось кричать от боли и обиды.

Меня раздирали противоречия. Путь Макс вернется. Немедленно! И просит прощения снова и снова. Нет, пусть проваливает куда подальше. Почему он не обнял меня, не попытался поцеловать?

Я ему что, совсем не нужна? Он не будет добиваться меня? Ведь я знаю точно, что нравлюсь ему. Если этот гад прикоснется ко мне когда-нибудь, я его пришибу! Хоть его же дурацким подарком! Остановить Макса? Позвать? Ни за что! Пропади он пропадом со своими извинениями!

Может, зря я с ним так? Нет, не зря. На меня спорили, как на вещь, а это простить нельзя.

Села на кровать и сердито разорвала оберточную бумагу. Из нее на пол высыпались сушеные лепестки турецкой розы. Сладко запахло летом и знойным югом.

Нечто бесформенное кирпичного цвета с надписью. Видимо, учился у Дарины или ее абстракционистов. На сердце это походило мало, скорее, на печень.

Надпись гласила: «Мое сердце для Ани». Он что, издевается? Очевидно, нет. Заметно, что делал и очень старался – цветная глазурь, орнамент. Хотя в целом получилось криво. Я невольно улыбнулась. Потрясла этот арт-объект. И правда, внутри что-то гремит. Макс-креативщик. Кто бы мог подумать?

Рука невольно погладила шершавую поверхность керамики. Надо же, обожженная. Все, как положено. Поставила это чудо на подоконник. Потом подумаю, что с ним делать. Выкинуть всегда успею.

Амур за окном, очевидно, удивился этой скульптуре. Не думаю, что он пришел от нее в восторг. Классика наверняка ближе маленькому богу любви.

В комнату заглянул дядя Саша.

– Что, Макс заходил? – поинтересовался он.

Я кивнула.

– Что это у тебя на окне? – продолжал допытываться сосед. – Ваза что ли такая чудная?

– Скульптура. Макс подарил. Это его сердце. Кривое и косое. Все, как в жизни.

– Вот молодец. Умеет руками работать, – вполне искренне восхитился дядя Саша.

– Это вы о чем? Об этом убожестве? Если вам нравится – забирайте. Я его все равно выкину.

– Нет, Аня. Так нельзя. Макс старался, для тебя делал. Вон что написал: «Мое сердце для Ани». Видно, что от души. Ну, пусть вы поссорились. Надо уметь прощать.

– Дядя Саша, он вас что, адвокатом нанял? – подозрительно спросила я.

– Нет, с чего бы? Мне Макс просто нравится. Хороший парень. Ну, заврался, ну, оступился. С кем не бывает. Валя мне рассказала, что у вас произошло. Некрасивая история, согласен. Но ты все-таки подумай, прежде чем концы рубить. Дай ему шанс все исправить.

Вот здорово! Значит, я с Валей наболевшим поделилась, а она дяде Саше все успела выложить. Еще, похоже, обсудили кто прав, кто не прав и как нам быть дальше. Одно предательство вокруг!

– Мне советы не нужны, – сердито буркнула я. – Сама разберусь, что кому прощать, а что нет.

– Я и не советую, – усмехнулся сосед. – Я жизненным опытом делюсь. Чтобы тебе потом не жалеть.

– Не пожалею.

– Ох, и упрямая ты, – возмутился дядя Саша.

– Уж, какая есть.

– Нельзя быть такой. Послушай меня, я много повидал в жизни. Надо терпимее относиться к людям и их ошибкам.

Возражать не стала. И так видно, на чьей он стороне. Мужчины всегда солидарны и поддерживают друг друга. Так что нечего меня уговаривать и убеждать, что Макс все осознал и исправился.

Дядя Саша взял в руки сердце, потряс его:

– Надо же! Стучит как настоящее. А что он внутрь засунул? Не спросила?

– Нет. Не знаю, и знать не хочу, – начала потихоньку заводиться я.

– Ладно, не кипятись, – он осторожно поставил скульптуру на место. – Хотя, может, там внутри для тебя спрятан сюрприз? Макс такой выдумщик.

– Это уж точно. Именно выдумщик, даже вы это признаете. Выбросить бы это сердце в окно, чтобы глаза не мозолило.

– Так и зашибить кого-нибудь недолго, – наставительно заметил дядя Саша.

– Или просто разбить к Едрене-Матрене, – задумчиво произнесла я и потрясла глиняное сердце. Что-то внутри него гремело, и это делало его почти живым. Похоже, именно это меня и останавливало.

– Дело, конечно, твое. Только спешить не стоит. Крепко подумай, а уж потом разбей. Ведь обратно склеить не получится.

* * *

Выставка молодых художников проходила под патронажем Министерства культуры и разместилась в Центральной библиотеке Лермонтова. Небольшое старинное здание, уютное и камерное.

Совершенно неожиданно она обернулась для меня триумфом. Я даже мечтать о таком не могла. Первая премия, куча дипломов, какие-то призы, интервью для нескольких журналов, заказы на портреты и пейзажи.

От внимания к моей персоне голова шла кругом. И главное, работы теперь немерено. Можно не думать о хлебе насущном, не рисовать пошлые портреты по фотографиям, а работать для души. Вот что значит признание, когда твои картины нравятся и востребованы.

Закрытие выставки было обставлено торжественно, но без помпы. Живая музыка, легкий фуршет. Много прекрасных работ, новые знакомства, общение с маститыми художниками. И никто не смотрит косо на мое маленькое черное платье, купленное в обычном магазине, хотя тут немало первых людей города. Да чихать они хотели на бренды. Умным людям это неважно.

Я ходила по светлому залу с бокалом шампанского. Со мной разговаривали важные персоны – министры чего-то там, директора музеев, меценаты-бизнесмены. Некоторых я видела по телевизору или они мне попадались в интернете. Они интересовались моими планами на будущее. Разговаривали как с равной. А что в этом такого? Я что, из другого теста?

Холодный напиток приятно пощипывал губы игривыми пузырьками. Я подошла к окну. На улице заметно потеплело. Пришла весна. Сизый туман окутывал город плотной дымчатой вуалью.

Жизнь налаживается. Почти. Ведь Макса рядом не будет никогда. Я продолжала думать о нем постоянно. Забыть его я не могла, как ни старалась. Эта заноза сидела в моем сердце и причиняла невыносимую боль.

Где он сейчас? С кем? Какую Дарину ласкает? А может, он все-таки тоже скучает по мне? Нет, не стоит строить иллюзий. Вряд ли он один… Такой мужчина не будет долго страдать в одиночестве. Он же не монах-отшельник.

Портрет Макса произвел фурор.

– Что думает о своем портрете Максимилиан Радзивилов? – поинтересовался у меня корреспондент какого-то журнала. Я уже сбилась со счета, с кем из представителей прессы общалась сегодня.

– Понятия не имею, – честно призналась я, пожав плечами.

– Вы выставили портрет без согласия заказчика? – вскинул брови журналист.

– Он возражать не будет, – криво усмехнулась я. Путь только попробует! – Тем более что Максимилиан Радзивилов не заказчик. Это собирательный образ молодого удачливого и расчетливого предпринимателя.

– Можно об этом поподробнее? Почему Вы изобразили именно его? Да еще в полуобнаженном виде? – не унимался корреспондент.

– Так лучше видно его душу, – ядовито пояснила я. «Лживую и двуличную», – хотелось добавить мне. Но я промолчала.

– Да? – усомнился журналист. – Интересный взгляд на душу через тело. В этом есть что-то интимное, личное. Согласны?

– Нет, – рыкнула я. – Не согласна.

Просто красивый голый мужик, и все. Ну, сексуальный, ну с теплотой в глазах и наглой мордой. Все понятно, так чего же приставать с идиотскими вопросами?

– Наш журнал ориентирован в основном на женскую аудиторию. Читательницы захотят узнать о вас больше. И о вашей модели тоже, – продолжал липнуть ко мне корреспондент. – Где господин Радзивилов позировал вам, о чем вы говорили во время работы над портретом? Что вы чувствовали? О чем думали? Читательницы так любопытны. Им интересно именно это. Поподробнее можно?

– Поподробнее нельзя, – отрезала я. – Это мое видение, и все. Точка. И не забудьте перед публикацией статью показать мне. Если разместите без моего одобрения – затаскаю по судам.

– Конечно, конечно, – заверил меня корреспондент.

Сама от себя не ожидала такой уверенности. Что откуда взялось? И куда делась моя вечная застенчивость? Видимо, мне давно надо было принять озверина в виде Макса.

С роскошным букетом алых роз ко мне подошел Радзивилов-старший. Галантно поцеловал руку, поздравил с успехом. Его внимание мне было приятно. Чего греха таить, оно льстило моему самолюбию.

Глаза корреспондента заметно округлились и загорелись азартом. Но мой тяжелый взгляд охладил его неумеренный пыл. Он задал еще несколько незначительных вопросов и удалился. Надеюсь, в статье не будет рассуждений на тему, кто есть кто в моей жизни. И почему я рисую сына, а руки мне целует отец.

Дмитрий Алексеевич сообщил, что оставил задаток за портрет. И, если я не возражаю, он готов его купить. Что ж, вполне логично. Я согласилась, и мы ударили по рукам. После завершения выставки он может забрать портрет своего красавца-сына. Пусть повесит над камином в загородном доме. Или лучше, в спальне Макса. И пусть Макс смотрит на него и думает, какой он редкостный козел.

Интересно, кто теперь охмуряет Макса, кто кидает на него страстные призывные взгляды? С кем он ходит по клубам? Кого обнимает? Я вспомнила его нежные и сильные руки. Его тонкие аристократические пальцы. Улыбку, взгляд холодных серых глаз с искорками тепла. И сердце снова защемило. Где ты теперь, милый негодяй?