Глава 5

Теневой зверь, которого я про себя окрестила Чернышом, начал снижение. Желудок у меня подпрыгнул куда-то к горлу, а сердце ухнуло в пятки.

Я открыла глаза, которые зажмурила еще полчаса назад от страха и ветра, и аж присвистнула бы, кабы губы не замерзли.

Внизу, вырастая прямо из скал черного льда, торчала Цитадель. Моя, стало быть, тюрьма…

Ну что сказать? Огромные, острые шпили небо протыкают. Стены темные, полупрозрачные, пульсируют синюшным светом — жуть, да и только. И главное — ни кустика, ни деревца! Голый камень, лед и ветер гуляет. Сразу видно — холостяцкая берлога. Ни уюта, ни занавесочки, ни герани на окне. Хозяина тут не хватает, ох не хватает… Или хозяйки с метлой.

— Добро пожаловать домой, — прохрипел Валериус мне на ухо.

Голос слабый, сиплый какой-то. Я спиной чувствую — его трясет. Рука, что меня к себе прижимает, горячая. Железо-то действует, яд по крови гуляет. А он, ирод, держится, вид не подает. Мужики… Вечно они так: «Я в порядке, дорогая», а у самих копье из спины торчит.

— Вам лекарь нужен, а не пафосные речи, — буркнула я, когда Черныш мягко шлепнулся лапами на широкую площадку перед воротами. Камень тут был полированный, скользкий — того и гляди шею свернешь. Песочком бы посыпать…

— Мне нужно, чтобы ты молчала, — отрезал он, сползая с седла.

Пошатнулся, бедолага, но тут же стрункой вытянулся, плечи расправил. Лицо — кирпичом, маска надменная, будто он не раненый, а на парад вышел. Эх, гордыня…

Мне руку подает.

— Спускайся. И голову держи прямо, не сутулься. Они страх чуют, как акулы кровь.

Я кое-как сползла со спины зверя, сумку с корнем к боку прижимаю — там мое сокровище, спасение для Тилли. Ноги дрожат, затекли с непривычки, штаны мокрые, холодно — страсть! Но я подбородок вздернула. Еще чего, бояться их. Чай, не барышня кисейная, аптекарь я.

— Кто — они? — спрашиваю шепотом.

— Мой Двор, — Валериус пальцами щелкнул, и Черныш в воздухе растворился, дымком черным рассыпался. Удобно, конечно: кормить не надо, выгуливать не надо… — Сборище стервятников и бездельников. Только и ждут, когда я оступлюсь, чтоб добить.

Ворота перед нами — мама дорогая! — серебряные, узорами коваными изукрашенные. Красиво, спору нет, но чистить такое серебро — это ж чокнуться можно! Сколько зубного порошка уйдет!

Распахнулись они сами собой. А за ними — коридор. Темный и длинный. И ни души. Ни стражи, ни дворецкого.

Мы вошли. Шаги наши — цок, цок — эхом отлетают. Сквозняк такой, что у меня аж зубы застучали.

— Почему пусто-то так? — шиплю я, стараясь от его широкого шага не отставать. — Все вымерли, что ли, от скуки?

— Потому что здесь никто не живет, кроме тех, кто власти жаждет, — бросил он через плечо. — Это Неблагой Двор, Элара. Тут друзей нет. Тут каждый сам за себя, и все против всех.

Идем мы через залы. Один другого краше и холоднее. Люстры хрустальные висят, как застывшие водопады, пыль на них, поди, вековая — не достанешь. Полы — зеркальные, черные. Идешь и видишь, какая ты растрепанная да несчастная. И везде — холод собачий. Отопление, видно, проектом не предусмотрено.

«Ну погоди,» — думаю зло. — «Дай только освоиться. Я вам тут печек наставлю, ковров настелю. Ишь, живут как в склепе».

Наконец подошли к дверям двойным. Оттуда гул доносится, музыка пиликает заунывная, на нервы действует.

Валериус остановился. Глаза прикрыл на секунду, вдохнул глубоко, как перед прыжком в прорубь. Открыл — а там лед сплошной, ни капли боли, или страха. Актер, право слово.

— Помни, — говорит тихо, и взгляд у него тяжелый. — Ты не человек сейчас. Ты — моя находка. Собственность. И ты единственное, что может их удивить до икоты. Не смей выглядеть жалкой. Спину ровно!

— Я не жалкая, — огрызнулась я, пятерней волосы приглаживая. — Я злая. И голодная. И домой хочу!

Уголок губ у него дрогнул.

— Вот и умница. Злость подойдет. Держись за неё.

Двери распахнулись.

Я ожидала увидеть бал. Или совет военный. Ну, на худой конец, пыточную. А увидела ярмарку тщеславия.

Огромный тронный зал. И народу — тьма! Существа разные, красивые — аж тошно. Высокие, тонкие, кожа светится, наряды переливаются, как чешуя у рыбы. И все стоят, бокалы с чем-то держат, лясы точат. Бездельники. Полы бы помыли, что ли, или носки вязали — всё польза была бы.

Музыка оборвалась. Сотни глаз на нас уставились.

Валериус идет сквозь толпу. Фэйри расступаются, кланяются, улыбочки кривят. А глаза-то злые, колючие. Смотрят на меня, как на таракана в супе. Любопытство, зависть и… голод. Нехороший такой голод…

— Ваше Высочество, — раздался голос, сладкий, как патока, и такой же липкий.

Выплывает из толпы… фрукт. Высокий, тощий, кожа как пергамент старый, волосы седые до пят. Советник, поди. Глаза черные, пустые.

— Мы не ждали вас так скоро. И уж тем более мы не ждали, что вы вернетесь с… — он нос сморщил, будто я помоями пахну, оглядывает мой плащ драный, сапоги грязные. — С домашним питомцем? Неужели в мире смертных дичь перевелась, что вы всякий мусор в Цитадель тащите?

По залу смешок прошел. Тихий, ядовитый.

Ах ты ж старый пень! «Мусор»? Да я чище тебя моюсь, у тебя вон манжеты серые! Я кулаки сжала так, что ногти в ладонь впились. В ту самую, порезанную. Больно, но отрезвляет.

Валериус остановился. Повернулся к нему медленно, с ленцой.

— Советник Орион, я смотрю, пока меня не было, ты совсем страх потерял. Язык у тебя длинный стал, укоротить бы надо.

— Я лишь выражаю недоумение Двора, мой Принц. Человеческая девка? Здесь? В священных стенах? Она ж навозом пахнет и железом дешевым!

— Она пахнет жизнью, — отрезал Валериус. — Тем, чего у вас всех уже веками нет.

Он к трону шагнул — глыба льда черная на постаменте, сидеть на таком — простатит заработать раз плюнуть. Но не сел. Развернулся к залу, меня вперед выставил, как диковинку заморскую.

Руку мне на плечо положил. Тяжелая рука, горячая. Пальцы сжались чуть-чуть — мол, держись, подруга, сейчас представление будет.

— Смотрите, — говорит громко. — И уши прочистите. Вы сколько лет ныли, что мир наш увядает? Что магия иссякает, источники сохнут, мы леденеем, дети не рождаются? Вы от меня чуда требовали? Решения?

По толпе ропот пробежал.

— Так вот вам решение. Я привел вам не девку. И не питомца.

Пауза. Театральная такая.

— Я привел вам Садовницу.

Тишина такая, что слышно, как у кого-то в животе заурчало.

— Садовница? — пискнул кто-то из задних рядов. — Да быть того не может! Род же прервался тыщу лет назад!

— Она смертная! Короткоживущая!

— Вранье!

Советник Орион вперед шагнул, лицо перекосило, аж пудра посыпалась.

— Это богохульство, Валериус! Садовницы — это легенды древние! А это — просто чумазая девчонка, которую ты в канаве нашел! Позор на седины наши!

— Чумазая, говоришь? — Валериус усмехнулся, и улыбка у него вышла страшная. — Элара, покажи им.

Я замерла. Сердце бухает: тум-тум-тум.

— Чаво? — шепчу я, забыв про этикет. — Чего показать-то? Я ж не фокусник.

— Перчатку сними, — приказывает он одними губами. — И пола коснись.

Я на него смотрю как на умалишенного. Пол — мрамор черный, ледяной.

— Делай! — рявкнул он. В голосе власть такая, что ноги сами подгибаются.

Ладно, думаю. Была не была. Сняла я перчатку с левой руки. Ладонь ноет, шрам красный, свежий. Опустилась на колени.

Коснуться камня сказал. Ну, коснулась. Холодный, гладкий. Пыль по углам, кстати, есть, халтурят слуги.

«Ну давай, — думаю зло. — Если ты там есть, магия эта огородная… Вылезай. Утри нос этому сушеному сморчку Ориону. Чтоб он подавился своим снобизмом».

Вспомнила я розу в лесу. Жар тот вспомнила, что внутри меня кошкой скребется. Представила, как он через руку в пол течет.

Сначала — ничего. Тишина. Слышу только, как Орион воздух набирает, чтоб гадость очередную ляпнуть.

А потом камень под рукой дрогнул. Теплым стал.

Кррак!

По мрамору трещина побежала. И не просто трещина, а зеленый росток из нее прет! Пробил камень, как картонку! Тонкая лоза, упрямая, зеленая-зеленая, вырвалась на свободу, спиралью закрутилась вокруг моей руки, но не больно, а ласково так.

И бутоны на ней — раз, два, три! — набухли мгновенно.

Чпок. Чпок. Чпок.

Три белоснежных цветка, на лилии похожих, только светятся изнутри, раскрылись прямо у сапог Советника Ориона. Запах пошел — свежести, весны, мокрой земли.

Зал ахнул. Кто-то попятился, на шлейф соседке наступил. Дамочка какая-то в обморок брякнулась — ну чисто кисейная барышня!

Я встала, колени отряхнула деловито. Голова кружится, будто я мешок картошки разгрузила. Вижу их лица: рты открыты, глаза выпучены. Шок. Трепет. И страх.

— Садовница… — прошептал Орион, на цветы глядя, как на змей ядовитых. Побледнел еще больше, хотя куда уж больше.

Валериус рядом стоит, бледный, но довольный, как кот, что сметану съел.

— Она здесь останется, — объявил он. — Жить будет в Восточной Башне. И любой, кто посмеет на нее косо посмотреть или, упаси боги, пальцем тронуть без моего ведома — узнает, почему меня Принцем Льда кличут. Я вас всех в ледяные скульптуры превращу, будете сад украшать. Аудиенция окончена! Все свободны.

И не дал никому опомниться. Схватил меня за локоть и потащил прочь из зала, через боковую дверку.

Только мы в коридоре оказались, и створки тяжелые отсекли нас от шума, как Валериус «сдулся».

Пошатнулся, к стене привалился тяжело. Лицо посерело, испарина на лбу выступила.

— Валериус! — я к нему кинулась, забыв, что минуту назад он меня раздражал. — Эй, ты чего? Не падай! Я тебя не дотащу, ты тяжелый!

— Я в порядке, — хрипит, а сам сползает по стенке. — Просто… голова закружилась.

— Ага, в порядке он. У тебя плечо горит, кровь идет! Показывай давай!

Потянулась я камзол расстегнуть, а он руку мою перехватил.

— Нет времени, Элара. Слуги… сейчас тут будут. Тебя в покои отведут.

— Да плевать я хотела на твои покои! Ты загибаешься! Без тебя меня тут сожрут с потрохами, на сувениры разберут!

— Элара! — он меня за руку тряхнул. Глаза мутные, но воля в них еще есть. — Слушай сюда. Ты сейчас пойдешь с ними. Запрешься. Никому не открывать, кроме меня. Поняла? Орион… он старый лис, он попытается…

Не договорил. Из тени, как черти из табакерки, две фигуры возникли. Стражи. Высокие, в доспехах серебряных, лиц не видать — ведра на головах. А с ними — мелочь пузатая. Существо, на гриб сморщенный похожее, уши — во, нос — картошкой. Домовой, поди.

— Ваше Высочество! — пискнул гриб, на пузо падая. — Мы всё подготовили!

Валериус усилием воли выпрямился.

— Отведите леди Элару в Восточную Башню. Накормите как полагается. И стражу у дверей — двойную. Головой отвечаете.

— Но, Валериус… — начала я. Как же его бросить-то в таком состоянии? Охламон же, помрет от заражения!

— Иди! — глаза его холодом полыхнули.

Я зубы стиснула. Ладно. Нечего тут сцены устраивать. Инструментов у меня нет, лекарств нет. Надо разведку провести.

— Я пойду, — сказала я тихо. — Но мы не закончили этот разговор, Ваше Упрямство.

Повернулась к домовому.

— Веди, Сусанин.

Домовой, которого, как выяснилось, Пипом звали, семенил впереди, что-то бормоча про «великую честь» и «диковину невиданную». Поднимались мы по лестнице винтовой, бесконечной. Ступени из кварца, скользкие.

Пип двери распахнул:

— Прошу, миледи! Ваши апартаменты!

Я зашла — и остолбенела.

Комната — не комната, а отдельный дворец какой-то! Потолок где-то в небесах теряется, звездами расписан. Кровать — на роту солдат хватит, балдахин шелковый, подушек гора. Камин огромный, а в нем не дрова трещат, а кристаллы какие-то светятся. Тепло есть, а запаха дымка, уюта — нет. Мебель белая, резная, на нее и сесть-то страшно — испачкаешь. Ковры такие пушистые, что ноги тонут по щиколотку.

Что сказать, роскошь, да богатство!

Только нежилое всё, мертвое. Музей, а не спальня.

— Ванна готова, миледи, — пищит Пип, на дверь указывая. — Водичка горячая, с маслами! Еда будет через минуту. Ужин из двенадцати блюд! Чего изволите еще?

— Домой изволю, — буркнула я, сумку на банкетку швыряя. — И ведро с тряпкой. И суп нормальный, куриный, а не ваши деликатесы из лепестков.

— О, домой никак нельзя, — Пип ручками развел. — Границы закрыты, буря магическая. А тряпку… зачем вам тряпка, миледи? У нас же магия чистоты!

— Магия у них… — проворчала я. — Ладно, брысь отсюда. И ужин тащи. Я слона съесть готова.

Пип поклонился и исчез, растворился в воздухе. Дверь захлопнулась, замок щелкнул.

Одна.

Я к окну подошла. Стекло холодное, толстое. Снаружи метель воет, белый свет застилает.

Сумка с корнем на кровати лежит. Я её взяла, шнурок развязала.

— Тилли, — прошептала я, и ком в горле встал.

Представила Бэт. Сидит она сейчас, бедная, у кроватки. Ждет. На дверь смотрит. А я тут. В шелках, в башне, с принцем раненым и кучей врагов под дверью.

Злость и отчаяние внутри в такой коктейль смешались — хоть спичку подноси, взорвусь.

— Садовница, значит, — сказала я в пустоту. — Цветочки вам выращивать? Чтоб красиво было?

Посмотрела на ладонь. Шрам белый, тонкий. Затянулся, как на собаке. Сила внутри бурлит, выхода требует.

— Глупый, упрямый Валериус! — прошептала я, кулак сжимая. — Зачем притащил? Думал, я тебе тут оранжерею разведу? Ага, щас. Разбежался.

Я оглядела комнату.

— Ладно, — сказала я сама себе, встряхиваясь. Слезами горю не поможешь. — Сначала поем. Потом помоюсь. А потом…

Я прищурилась, глядя на кристаллы в камине.

— А потом мы тут наведем свои порядки. Я вам покажу «Садовницу». Я здесь такой терновник выращу, что вы все у меня по струнке ходить будете. И Принца вылечу, и Советника этого проучу, и домой вернусь!

Я решительно направилась в ванную.

— И первым делом, — пробормотала я, расстегивая грязный плащ, — надо найти кухню. Небось, питаются одной амброзией, доходяги. Борща бы им наварить, с пампушками… Глядишь, и подобреют.