Глава 6

Вода в купели была горячей — и на том спасибо.

Я терла кожу жесткой мочалкой до красноты, пытаясь стереть с себя невидимые, липкие следы чужих взглядов в тронном зале. Ишь, вылупились, ироды! Будто я не человек, а репа на базаре — щупают глазами, оценивают, не гнилая ли.

Мыло у них, конечно, душистое, тут не поспоришь — фиалками пахнет да чем-то морозным, но пенится плохо. Экономит Принц на мыле, что ли? Или у них тут вода такая, жесткая, что грязь не берет?

Когда вода остыла, я вылезла, стуча зубами. Глядь — а одежды-то моей старой и след простыл! Плащ походный, штаны надежные шерстяные, рубаха льняная — всё утащили, ворюги!

Вместо нормальной одежки на мраморной скамье лежит… тьфу, срамота одна. Стопка шелка, тонкого, как паутина, цвета грозового неба. Я это в руки взяла — оно ж течет сквозь пальцы! Никакой шерсти, никакого хлопка.

— И как я в этом ходить буду? — спросила я вслух у пустоты. — Тут сквозняки такие, что уши в трубочку сворачиваются, а они мне — сорочку ночную подсовывают!

Натянула я эту «красоту». Скользнула ткань по телу, холодная, противная. Плечи голые, спина голая. Ну чисто девка портовая, прости господи.

Подошла к зеркалу — во всю стену, в раме серебряной. Смотрю на себя: бледная, как моль в обмороке, глаза огромные, темные, волосы мокрые, сосульками висят. Под глазами тени залегли.

— Ну, Элара, — сказала я своему отражению, пощипав себя за щеки, чтоб хоть румянец появился. — Краше в гроб кладут. Ничего, выберемся. Корень заберем, Принца этого, олуха, построим, и домой. Там у меня тесто не поставлено, дел невпроворот.

Вышла я в спальню. Камин горит. Окна огромные, черные провалы в ночь, и оттуда дует так, что шторы колышутся. Законопатить бы их надо, да ваты нет.

Внезапно тяжелая дверь — щелк!

Я аж подпрыгнула. Схватила со столика подсвечник тяжелый, серебряный. Если это тот домовой, Пип, пришел с очередными глупостями я его напугаю. А если кто другой…

Дверь отворилась без скрипа. На пороге стоял Валериус…

Матушки мои! Переоделся, значит. Вместо камзола рваного — рубашка черная шелковая, ворот расстегнут, брюки свободные. Но вид… Ох, краше в гроб кладут — это про него сейчас. Лицо цвета свежего творога, губы бескровные, а под глазами синяки такие, что хоть сейчас в лечебницу.

Стоит, плечом о косяк опирается, шатает его.

— Опусти подсвечник, Элара, — голос тихий, усталый. — Серебро меня не убьет. Только разозлит. А у меня сил нет злиться.

— Вы сказали, что меня никто не потревожит, — я подсвечник не опустила. Наоборот, перехватила поудобнее, как скалку. — Или слово Принца Фэйри нынче дешевле грибов в базарный день?

Он криво усмехнулся — жалко так, по-мальчишески — и шаг внутрь сделал, дверь за собой закрывая.

— Я сказал, что никто не коснется тебя без моего разрешения. А себе… я никаких обетов не давал. Я, может, сам себя разрешил.

Прошел он к креслу у камина, двигаясь как-то боком, ломано. Вижу — руку правую к плечу прижимает, бережет. Рухнул в бархат, голову откинул, глаза закрыл и выдохнул сквозь зубы со свистом:

— С-с-с…

— Вы кровью истекаете, охламон вы этакий, — констатировала я, не двигаясь с места. — Весь ковер мне закапаете. Кто чистить будет?

— Наблюдательно, — глаза не открывает. — Железо штука дрянная. Капризная. Магия на него не действует, раны не закрываются. Само должно зажить.

— «Само»! — фыркнула я. — У меня в лавке таких «само» полная книга записи покойников. Зачем приперлись-то? Чтоб умереть в моем кресле и меня подставить? Найдут вас тут холодным — меня ж казнят до первых петухов! Скажут — ведьма Принца сглазила!

Он один глаз приоткрыл. Искры там синие пляшут — боль, раздражение и… смешинка?

— Я умирать не собираюсь, маленькая язва. Не дождешься. Я поговорить пришел. Сядь. В ногах правды нет.

— Я постою. Полезнее для осанки.

— Сядь! — рявкнул он вдруг, и в комнате так похолодало, что у меня мурашки размером с горох по спине побежали.

— Ишь, раскомандовался, — проворчала я, но к кровати подошла и на краешек присела. Подсвечник на тумбочку поставила, но рядышком, под рукой. — Ну, слушаю. О чем беседовать будем? О погоде? Или о том, как вы меня, честную девушку, из дома уволокли, как мешок картошки?

— Похитил? — он бровь выгнул. — Что-то я не заметил, чтоб ты шибко сопротивлялась.

— А у меня выбор был? — возмутилась я. — С одной стороны — вы со своим зверинцем, с другой — жених бывший с арбалетом. Куда ни кинь — всюду клин! Я, может, думала, вы порядочный, спасли меня, а вы… Эгоист вы, Валериус, вот вы кто!

— Замолчи, трещотка. Голова от тебя гудит, — он поморщился, руку на лбу держа. — О будущем твоем поговорить хочу. И о моем. Ты хоть поняла, дуреха, зачем я тебя в эту глушь притащил?

— Потому что я… как бишь её… Садовница? — слово это я с трудом выговорила. — Что бы это ни значило.

— Это значит, что ты — единственное существо, способное репу вырастить там, где даже плесень дохнет, — он на свои руки посмотрел. Пальцы длинные, бледные, красивые, но холодные — жуть. — Мир мой загибается, Элара. Ты ж видела. Холод, стужа вечная. Зима без конца и края. Магия Фэйри истощается.

— Жалко, конечно, — соврала я. Не жалко мне их было ни капельки. У меня Тилли там горит, а этот о климате рассуждает! — Но я-то тут при чем? Я аптекарь, а не агроном!

— В центре Цитадели сад есть. Мертвый сад. Там Древо растет — Сердце Двора. Спит оно уже тысячу лет. Пока спит — мы угасаем. Помрет Древо — помрем и мы. В ледышки превратимся.

Он замолчал, на огонь глядя. Лицо печальное стало, человеческое.

— Пророчество есть, — буркнул он. — Мол, только рука смертной, в которой Весна бурлит, может его разбудить. Искали мы тебя веками. Предки мои девок таскали сюда сотнями… Да всё без толку. Ни у одной дара такого не было. А ты… ты розы на снегу вырастила от одной капли! У тебя внутри не кровь, а удобрение сплошное!

— И что теперь? — я руки на груди скрестила, пытаясь согреться. — Хотите, чтоб я вашей… кем стала? Придворной лейкой? Штатным садоводом?

Валериус ко мне повернулся. Взгляд у него пополз по лицу, по шее, на плечи голые съехал. Я напряглась, думаю: сейчас скабрезность скажет, как пьяный конюх. Но нет, глаза холодные, расчетливые.

— Обычно, — медленно так говорит, слова цедит, — Король Садовницу в жены берет. Традиция такая. Брак магию скрепляет, к роду привязывает, чтоб, значит, наверняка.

У меня внутри всё упало и покатилось.

— Чего⁈ — взвизгнула я, вскакивая. — Замуж⁈ За вас⁈ Да ни в жизнь! Вы… вы ж ледышка! Монстр! Убийца! Да я лучше за лешего пойду, он хоть теплый и шерстяной!

— Сядь! — гаркнул он и тут же скривился, за плечо схватившись. — Ох… Боги, какая ж ты громкая. Как иерихонская труба. Не делал я тебе предложения, глупая! Размечталась!

Я замерла. Рот открыла, закрыла.

— Что?

— Я сказал — традиция требует, — он усмехнулся криво. — Но я не традиционалист. И жена-человек мне нужна, как рыбе зонтик. Ты ж стареть начнешь быстрее, чем я моргну. Морщины, маразм, нытье… Нет уж, увольте.

Я медленно села обратно. Обидно даже стало. Я, может, и не красавица писаная, но и не страшилище!

— Тогда чего вам надобно, старче?

— Сделка, — он вперед подался. Лицо бледное, глаза горят. — Простая, честная, купеческая сделка. Без всяких «люблю-куплю».

— Какая такая сделка?

— Ты остаешься здесь. Работаешь в оранжерее. Задача простая — оживить Древо. Как — твои проблемы. Хоть пляши перед ним, хоть песни пой, хоть навозом обкладывай. Мне важен результат. Как только первый лист распустится… — он паузу сделал, в глаза мне глядя. — Я тебя отпущу.

Я моргнула.

— Отпустите? Домой? В Хоббитон? Вы сейчас не шутите, Ваше Ледянейшество?

— Домой, — кивнул он важно. — С золотом. Столько дам, что весь твой городишко купить сможешь вместе с мэром, ратушей и тем стражником-предателем. Охранную грамоту дам, с печатями, чтоб ни одна тварь из Сумеречного Леса к тебе на пушечный выстрел не подошла. Вернешься к своим банкам-склянкам, будешь жить припеваючи.

Звучало сладко. Слишком сладко. Как мед, в который мышьяка подмешали.

— А сроки? — прищурилась я. — Сколько возиться-то? Десять лет? Пятьдесят? Для вас это миг, а для меня — вся жизнь пройдет! Вернусь старухой, кому я там нужна буду с вашим золотом?

— Один год, — твердо сказал Валериус. — Ровно один цикл сезонов. Четыре времени года. Если за год не справишься… значит, Древо сдохло окончательно, и держать тебя тут смысла нет. Кормить только зря.

— И что тогда? Убьете меня? В расход пустите?

— Тогда тоже верну домой. Без золота, конечно, и без почестей, но живой. Я бесполезные инструменты не ломаю, я их выбрасываю.

Жестоко. Но честно. По-хозяйски.

Смотрю я на него. Ищу подвох.

— А чего это вы такой добрый? — спрашиваю подозрительно. — Могли бы цепями приковать. Заколдовать. В подвале запереть и заставить работать за миску похлебки.

Валериус встал. Качнуло его сильно, за спинку кресла ухватился, побелел. Постоял, отдышался. Подошел к окну, в метель смотрит.

— Магия Весны капризна, Элара. Насилием можно заставить канаву копать, а цветок распуститься — нет. Тебе захотеть надо. Полюбить это дело. Или хотя бы награду захотеть…

Валериус повернулся ко мне спиной. Рубашка на лопатках натянулась.

— К тому же, — добавил тише, — не хочу я брака. Ни с кем. Никогда. Это… личное. Аллергия у меня на семейную жизнь.

Между нами повисла тишина. Год. Один год в холодильнике, среди надменных эльфов, в обмен на свободу, богатство и безопасность.

Если откажусь — сидеть мне тут пленницей вечно. Если соглашусь — получу доступ к саду, к инструментам… изучу замок. Найду выходы. А там, глядишь, и раньше сбегу.

— А корень? — спросила я деловито. — Тот, что в сумке.

Валериус обернулся.

— «Лунная Скорбь»? Тут он бесполезен, как прошлогодний снег.

— Он мне ТАМ нужен! В Хоббитоне! Девочка умирает, Тилли! Я ж за ним шла, жизнью рисковала!

Валериус плечами пожал. Скривился от боли.

— Могу посыльного отправить. С корнем. Оставит на пороге у твоей пекарши. Мне не сложно, а тебе приятно.

Я аж вскочила. Подсвечник чуть не уронила.

— Вы сделаете это? Правда? Вот прям сейчас?

— Это будет аванс. Первый взнос по сделке. Знак, так сказать, доброй воли и моего королевского великодушия.

У меня дыхание перехватило. Он может спасти Тилли! Прямо сейчас!

— Я согласна! — вылетело у меня раньше, чем подумала. — По рукам!

Валериус посмотрел на меня внимательно, с прищуром.

— Хорошо. Но учти, Элара: сделка с Принцем — это тебе не репу на рынке покупать. Нарушишь слово — станешь моей рабыней до конца дней, будешь полы мыть языком. Попытаешься сбежать — найду и в башню запру, где окон нет, одни мыши.

— Поняла я, не глухая, — я к нему подошла. Теперь, когда он не на троне сидел, а стоял сгорбившись, бледный от боли, он казался… ну, почти человеком. Жалко его даже стало, дурня. — Я работаю на вас год. Оживляю ваше полено сушеное. Вы лекарство ребенку — сейчас же, а меня через год домой. С деньгами и бумагой охранной.

— И никаких попыток убийства меня или моих подданных, — добавил он с усмешкой. — И солью не кидаться.

— Если они меня убить не будут пытаться, — парировала я. — И еду нормальную дадут. И одежду теплую!

— Справедливо. Договорились.

Протянул он мне руку здоровую. Левую.

— Скрепим?

Смотрю я на его ладонь. Узкая, изящная, кожа белая. Если коснусь — всё, назад дороги нет. Магия запечатает, как сургуч.

Вспомнила я лицо Бэт заплаканное. Вспомнила Каэла, как он в меня целился, ирод. И лавку свою пустую. Терять-то мне, по сути, нечего. Кроме своих цепей, как говорится.

Вложила я свою ладонь в его.

Ох и холодная! Как ледышку в руку взяла. А моя — горячая, печная.

Когда пальцы сплелись, воздух между нами вспыхнул. Я аж зажмурилась! Тонкая золотая нить, как струна, обвила наши запястья, запульсировала светом, затянула узел — и впиталась в кожу. Жжение легкое, как от крапивы.

— Сделка заключена, — прошептал Валериус.

И руку не отпускает. Смотрит на наши ладони соединенные с каким-то странным выражением. Будто чудо увидел.

— Ваша рука… — начала я, пытаясь вырваться.

— Твоя теплая, — закончил он, и голос у него дрогнул. — Слишком теплая. Горячая.

Резко разорвал контакт, отступил на шаг. Маску свою чопорную нацепил, но вижу — смутился, чертяка.

— Завтра на рассвете за тобой придет Пип. Покажет оранжерею. Одежду подберут… более подходящую для копания в грязи. Роба там, фартук.

— А лекарство? — напомнила я строго. — Уговор дороже денег!

— Давай сюда свой корень.

Я к кровати метнулась, из-под подушки мешочек достала. Корень там — грязный, в земле, страшненький. Валериус его двумя пальцами брезгливо взял, как дохлую мышь.

— Фу, ну и гадость. Отправлю теневого вестника. К утру будет у твоей пекарши.

Развернулся и к двери пошел. У самого порога замер, но не обернулся.

— Спокойной ночи. Постарайся не замерзнуть. В Восточной Башне сквозняки гуляют, я велю завтра окна утеплить.

— Спокойной ночи, — буркнула я. — А вы постарайтесь не истечь кровью, Валериус. Вы мне теперь живым нужны. Чтоб домой вернуть. И рану промойте, спиртом или чем там у вас… Хоть вином!

Он хмыкнул — и мне показалось, что в этом звуке было что-то похожее на смех. Дверь закрылась, замок щелкнул.

Я на запястье посмотрела. Под кожей золотая вязь мерцает, еле заметно. Ох, хомут я себе на шею надела…

— Один год, — сказала я темноте. — Ладно. Я заставлю это сухое дерево цвести, даже если мне придется поливать его слезами этого ледяного выскочки!

Подошла к окну. Метель поутихла. Где-то там, внизу, тень черная от стены отделилась и в небо скользнула, на запад. Понес вестник лекарство.

Значит сдержал слово. Пока.

Я на кровать рухнула, прямо поверх одеяла. Сил нет, ноги гудят.

— Завтра, — пробормотала я, закрывая глаза. — Завтра мы тут устроим… генеральную уборку. И кухню найду. Небось, голодом морят, одни сосульки грызут… Борща бы… с чесночком…

И провалилась в сон, а ладонь всё еще помнила холод его пальцев. Странный такой холод. Одинокий…