Глава 19
Пугает? О, господи! Да ей страшно до чертиков!
Она уже открыла рот, собираясь это сказать, но их взгляды случайно пересеклись. И Ева замолкла, не успев выдавить из себя ни единого звука.
В глазах Лукаша, всегда таких холодных, непроницаемых, сейчас плескалась бездонная тьма. Тьма, в которой тонули все надежды и чаяния. Тьма, излучающая безнадегу. Он знал, что она боится его, и это наполняло его отчаянием.
Ева поняла, что не может сказать ему правду. Даже если при его приближении ей хочется заорать во все горло и убежать.
Он ни в чем не виноват. Он не сделал ей ничего плохого.
Почти. И уж точно он не заслуживает видеть ужас в ее глазах.
— Нет, — Ева выдавила слабую улыбку, — я просто немного удивлена. Это же нормально в такой ситуации? — Господи, неужели это, действительно, правда?! Тише, Ева, тише, дыши глубже. Не делай резких движений… — Не каждый же день узнаешь, что парень, с которым переспала, умеет превращаться в животное.
— Я не умею превращаться, — Лукаш выплюнул эти слова, заставив Еву невольно сжаться. — Если бы умел, было бы проще.
— Но ты же сам сказал…
— Сыворотка регулирует оборот, усиливает мою человеческую половину. Чтобы оставаться человеком, я должен делать инъекции каждые двенадцать часов.
— А если не сделаешь?
— Ты видела результат. Эти парни, которые заявились утром, пришли слишком поздно. Не знаю, намеренно ли, или их что-то задержало в пути. Скорее всего, намеренно. Сыворотка была у них в пистолете. Они знали, что придется стрелять. Понемногу до Евы начало доходить, какой опасности она чудом избежала. Чудом, потому что другого слова тут не подобрать.
— Ты хочешь сказать, — медленно начала она, вдумываясь в каждое слово, — что эти люди знали, что в камере вместо тебя окажется кугуар?
— Да.
— Кугуар и… я?
Лукаш скрипнул зубами, выдавая волнение.
— Или кугуар и… труп одной тупой журналистки, — Ева довела мысль до конца.
Слова девушки припечатали мужчину, словно раскаленным железом. Она была права. Тысячу раз права. Как бы он не хотел думать об этом, как бы не отрицал, но эта ночь могла стать для нее последней, если бы кугуар не признал ее своей парой.
Теряя человеческое тело, Лукаш терял и человеческий разум. Он становился зверем, хищником, в полном смысле этого слова.
— Господи! — выдохнув, девушка уронила голову на руки. — Почему это происходит со мной?
Вопрос был риторическим. Он не требовал ответа. Да и время поджимало. Но Лукаш не мог уйти, оставив ее в таком состоянии, со всем этим знанием, обрушившимся на нее, как лавина.
Осторожно присев рядом, стараясь сохранить дистанцию, чтобы не напугать еще больше, он глухо заговорил:
— Я не знаю, зачем Андрулеску запер нас вместе. Наверное, это был еще один эксперимент. Но одно знаю точно: мне нужно вернуть флэшку и добыть лекарство. Иначе к вечеру одним диким кугуаром в природе станет больше.
Ева поежилась. На мгновение ее охватил стыд. Но отрицать очевидное было бы глупо: стоило Лукашу сесть рядом, как она едва сдержалась, чтобы не отшатнуться.
Справившись с паникой, она уточнила:
— То есть, без этой сыворотки ты станешь зверем?
— Да.
— Навсегда?
— Думаю, да. Но проверять не хочу.
— Почему ты так в этом уверен?
— Потому что я результат эксперимента. Меня держали без сыворотки, самое больше, шесть месяцев. И все эти шесть месяцев я провел в шкуре животного. Запертый в примитивном сознании зверя, как в клетке. Представь, каково это: все видеть, слышать и понимать. Но при этом быть не в силах управлять своим телом, своими поступками. Шесть месяцев наблюдать за собственными действиями, словно со стороны, - он сокрушенно покачал головой. В его глазах на секунду мелькнула такая боль, что Ева невольно затаила дыхание. - Когда звериная часть берет верх над человеком, я не могу вернуться назад без этой чертовой сыворотки. Понимаешь?
Последние слова были сказаны таким тоном, что Ева невольно подумала о его шрамах. Наверное, их он тоже получил во время экспериментов. Как же жестоко с ним обращались… Зачем? Почему?
Шумно выдохнув, Лукаш поднялся. Близость Евы была слишком опасной. Она опьяняла, дурманила голову, а еще заставляла кровь быстрее бежать по жилам, и это уменьшало действие сыворотки. До новой инъекции оставалось не меньше восьми часов, но уже сейчас Лукаш чувствовал, как внутри мечется Зверь, требуя воли.
Он уже был у двери, когда его нагнал едва слышный, дрожащий голос Евы.
— Лукаш…
Он оглянулся. Бросил на девушку тяжелый взгляд. Ева показалась ему такой потерянной в его необъятной рубашке и джинсах, что даже внутренний кугуар тоскливо мяукнул. Она не хотела его отпускать. Это ясно читалось в ее глазах, в ее напряженно сжатых губах, в ее руках, стиснутых добела.
— Обещай… — она запнулась, чувствуя, как увеличивается комок в горле, — обещай, что вернешься.
Лукаш застыл, вцепившись в ручку двери. Снаружи все еще бушевала гроза, продвигаясь на запад.
— Ева, — его голос внезапно упал до хриплого шепота, — неужели ты думаешь, что я брошу тебя здесь одну?
— Нет, — Ева отчаянно замотала головой, — не думаю. Я боюсь, что ты не вернешься, что с тобой…
Она оборвала себя, для верности зажав рот рукой. Но скрыть эмоций уже не могла. Слезы хлынули из глаз с новой силой. Обозвав себя идиотом, Лукаш вернулся и со всей нежностью, на которую был способен, обнял ее за плечи, привлек к себе, позволяя уткнуться лицом ему в грудь. Щеки Евы были мокрыми от слез. Тело вздрагивало от глухих рыданий. Она плакала из-за него! Переживала за него! Он не мог в это поверить. Никто, никогда не беспокоился о нем. Все знали — Лукаш Каховский самый живучий вер в резервации.
— Черт, детка, чтобы ты знала… — пробормотал он ей в волосы. — Я бы отдал полжизни, лишь бы мне не пришлось уходить и бросать тебя здесь. Но я не могу остаться. Ты смелая девочка, ты справишься. Я полагаюсь на твой здравый смысл. Полезай в каюту, выбери самую удобную койку и немного поспи. Я вернусь до того, как ты успеешь проснуться.
Лукаш бормотал бессмысленные слова утешения, но — черт возьми! — с каким удовольствием он подхватил бы ее сейчас на руки, отнес в каюту и проделал все то же самое, что этой ночью в камере. Только на этот раз нежно, ласково, долго, растягивая процесс до умопомрачения. Его тело буквально молило об этом.
Время, проведенное наедине с Евой в закрытом пространстве сначала машины, теперь сарая, стало для него невыносимой пыткой. Он хотел эту женщину так, как никого, никогда. Она была его самкой, его парой. Ее близость заставляла его терять голову. Внутри него бушевала настоящая буря, Зверь требовал соединиться, наполнить самку своим семенем, оставить на ней свежий след. А человек в Лукаше жаждал обладать своей женщиной, смотреть на нее сверху вниз, входить в нее и видеть звезды в ее глазах.
Все это пронеслось у него в голове за считанные секунды. Ева, не думая, что творит, прижималась к нему всем телом, лишая последних крох самообладания.
Но выбора не было. Он должен уйти. Ради нее. Ради себя. Ради них.
Ева слышала, как он что-то шепчет ей на ухо, успокаивая, обещая. Чувствовала, как его руки поглаживают ее по спине. Вот он немного отстранил ее от себя, пригнувшись, коснулся губами ее дрожащих губ. А в следующий момент Лукаш разжал руки и молча, не оборачиваясь, направился к выходу.
* * *
Он ушел…
Оставил ее одну…
В этом богом забытом месте. Посреди разыгравшейся стихии. Дверь захлопнулась, с легким стуком отрезая их друг от друга.
Ева застыла посреди сарая, бессильно уронив руки. Ее накрыло опустошение. Словно с уходом Лукаша все чувства и эмоции отключились, как по волшебству. Осталась лишь телесная оболочка, равнодушная ко всему, что ее окружает. Только взгляд продолжал буравить потемневшие от времени двери. А еще сердце вздрагивало при каждом звуке, доносившемся снаружи. Словно ждало, глупое, что Лукаш передумает и вернется.
Но Ева знала — не передумает.
Сколько она так простояла в прострации, Ева не знала.
Минут пять или десять? Огонь в камине начал затухать, и девушка невольно поежилась от сырости и прохлады.
Огляделась, ища хоть что-то, что сможет отвлечь ее от тяжелых переживаний. Ей срочно нужно было чем-то занять себя. Хоть чем-то, лишь бы не думать о Лукаше! Лишь бы убить время до его возвращения.
Взгляд упал жестяной короб, из которого Каховский набирал уголь для растопки камина.
Да, Ева, вот тебе и занятие. Не хочешь замерзнуть, значит, следи за огнем.
Тут и желудок напомнил о себе недовольным ворчанием. Все-таки чашечка кофе и сто грамм печенья слишком скудный завтрак для молодого, здорового организма.
Засучив рукава, девушка откинула крышку короба и набрала полное ведерко угля. Фыркая и отдуваясь, волоком дотащила его до камина, подбросила уголь в огонь.
Теперь ей нужна вода.
Воды было вдоволь. Ева быстро в этом убедилась, когда начала обыскивать сарай. На одном из стеллажей стояли несколько десятков пятилитровых пластиковых бутылей. Один из них был открыт. Тот самый, который использовал Каховский.
Чертыхнувшись, девушка отогнала от себя мысли о Лукаше.
Да, она все это время только и делала, что гнала их от себя. Знала: стоит только подумать о нем, только дать волю эмоциям, дать волю страху — и все, ее накроет истерика. Она будет рыдать взахлеб, позабыв обо всем на свете, и даже пальцем не шевельнет ради собственного спасения. Но Лукаш… Он сказал, что вернется. Сказал, что она сильная, смелая.
Это она-то?
Закусив губу, девушка налила воду в котелок и повесила его в камин на треногу. Осталось только раздобыть себе пропитание. Кажется, в каюте она видела бич-пакеты. Ева мысленно покачала головой: никогда не думала, что придется есть подобную гадость. Но сейчас она в таком состоянии, что вряд ли почувствует вкус еды.
Когда она проходила мимо кормы, ее взгляд снова притянули злосчастные буквы. Но на этот раз они не вызвали прежнего возмущения. Наоборот, Ева почувствовала что-то похожее на укол совести. Надо же, они с Лукашем виделись только раз, и эта встреча обернулась для нее настоящим кошмаром на долгие годы. Но он запомнил ее. Даже узнал настоящее имя. Назвал в ее честь катер. Она не могла представить, чего ему это стоило. Ведь после того, как полицейские взяли у нее показания, по городу целый месяц сновали вооруженные патрули, ища сбежавшего вера. А если бы нашли?
Сейчас, вспоминая о первой встрече, Ева с удивлением поняла, что уже не испытывает прежних эмоций. Ни страха, ни паники, ни противной дрожи в ногах. Словно все это время она боялась не Лукаша, а маньяка, придуманного собственным воображением. Ведь, по сути, он не сделал ей ничего плохого. Ну прижал немного, пощупал… Так не изнасиловал же? Не избил? А мог бы!
Возможно, она была слишком предвзята к нему? Не сдержавшись, девушка провела пальцем по красным линиям и тихо призналась:
— Лукаш, пожалуйста, возвращайся. Мне без тебя так страшно…
Еве казалось, что время тянется слишком медленно. Она уже и поела, и выпила несколько чашек кофе. Облазила все стеллажи, все углы в сарае, надеясь отвлечься. Изучила катер вдоль и поперек, включая рубку и моторное отделение. Но тревога не отпускала. Наоборот, с каждой минутой, проведенной в одиночестве в этом сарае, она становилась сильнее. Нервозность росла.
Не зная уже, чем заняться, Ева вернулась к камину. Села, глядя на угасающие угли. Она прислушивалась к уходящей грозе и куталась в одеяло, захваченное в каюте. Вздрагивала от далеких раскатов грома. Казалось бы, сытость и тепло должны были хоть немного ее успокоить, но этого не случилось. Не выдержав, она снова вскочила на ноги. Заходила из угла в угол, нервно потирая себя за плечи. Вот, сейчас ей бы пригодились ее таблетки! Всего пара белых крошечных белых шариков — и она в полном порядке, спокойна, как двери. Лукаш сказал поспать? Да как же она может спать, когда его нет?! Когда она не знает, где он, что с ним и жив ли он! Но время шло. Лукаш не появлялся. За крошечным пыльным окном сарая Ева видела хмурое небо. По нему невозможно было определить время суток, но внутренние часы подсказывали, что уже далеко за полдень.
Если он не вернется, что делать?
Ева боялась даже задать себе этот вопрос. Потому что ответа не было. Если с Лукашем что-то случится, если он не вернется… Она окажется беззащитной перед Андрулеску и его людьми.
Но было еще кое-что, в чем Ева пока не желала себе признаваться. Она переживала. Переживала за Лукаша.
В конце концов, лимит ее стойкости был исчерпан. Подбросив остатки угля в огонь, Ева приткнулась к теплому боку камина. Свернулась клубочком, глотая тихие слезы, да так и заснула.
Там и нашел ее Лукаш, вернувшийся час спустя.