Глава 25

Шейн Догерти — агент Скотланд-Ярда — стоял в коридоре военной клиники Сант-Анджело и смотрел через застекленный пролет на девушку, лежавшую в палате интенсивной терапии. Его давняя и безответная любовь. Столько лет прошло со дня их расставания, но глупое сердце до сих пор не забыло тех нескольких дружеских встреч, которые она ему подарила. Он помнил ее юной, романтичной, немного наивной особой, верящей в справедливость и мир во всем мире.

А что с ней стало теперь?

Девушка, лежавшая на больничной кровати, казалась тенью самой себя. Бледная, с похудевшим лицом, на котором темными пятнами выделялись запавшие глаза. Она равнодушно смотрела в потолок и почти не реагировала на присутствие врача, который суетился возле нее, проверяя показания приборов и сверяя их с медкартой, которую держал в руках.

Хотел бы Шейн знать, о чем она думает.

С тех пор, как спасательный вертолет доставил Еву Воронцову на остров Тайра, прошло уже две недели. Первые дни она бредила, бормоча что-то о мужчине, превращающемся в пуму, экспериментах и лабораториях. Требовала вернуться за неким Лукашем. А потом, когда немного пришла в себя, замолчала. И за это время так и не рассказала, что случилось с ней в резервации. Шейн мог только догадываться, что ей пришлось пережить.

Военные, доставившие девушку, сообщили, что сняли ее с тонувшего катера. И что с ней был мужчина, вер. Это его она умоляла спасти, когда металась в бреду.

Шейн помнил, как первый раз вошел к ней в палату. Ева была в таком состоянии, что не узнала его. Схватила за руку, сжав с такой силой, какую трудно было бы заподозрить в столь хрупкой особе, и лихорадочно зашептала:

— Пожалуйста. Я вас очень прошу. Помогите… Найдите его…Ему нужна наша помощь!

— Кому — ему, Ева? — переспросил он, нагнувшись ближе. Глаза девушки были открыты, но она ничего не видела, находясь во власти бреда.

— Лукашу… — запекшиеся губы еле выдохнули это имя. — Его зовут Лукаш Каховский…

Найти нужную информацию оказалось несложно, особенно, если у тебя удостоверение агента ЕСР с пятым уровнем допуска. Уже через час Шейн знал, кто такой Лукаш Каховский. Мужчина-вер, белый, хронологический возраст пятьдесят лет, биологический — тридцать. Регистрационный номер, место регистрации, уровень опасности для окружающих… Вся подноготная.

Тщательно изучив данные, Шейн сделал запрос в соответствующие инстанции. И был поражен ответом. Лукаш Каховский не существовал. Официально он был утилизирован в восьмидесятых, как результат неудачного эксперимента с сотнями других таких же несчастных.

Каким же образом он прожил все эти годы? Неужели в систему закралась ошибка, или кто-то нарочно подделал данные?

Сейчас, стоя в коридоре больницы и глядя на Еву, Шейн пытался найти ответ.

Когда доктор Нейман вышел, Догерти шагнул к нему, придерживая рукой накинутый на плечи белый халат:

— Док, как она?

Остановившись, врач взглянул на него поверх стекол очков.

Потом, с задумчивым вздохом заглянул в свои записи.

— Что я могу вам сказать, агент Догерти? У девушки сильный шок. Мы, конечно, делаем все, что в наших силах, но…

Он поджал губы, точно раздумывая, стоит ли этому человеку знать то, что он намерен ему сообщить.

— Говорите. Ее жизнь в опасности? — Шейн Догерти сжал кулаки.

— Нет, что вы. Возникла проблема иного толка. — Врач захлопнул папку и решительно произнес: — Идемте в мой кабинет. Мне нужно с вами поговорить.

Шейн бросил еще один взгляд на девушку и проследовал за врачом.

— Так что за проблема? — он прикрыл за собой дверь кабинета и остановился напротив Неймана.

Тот аккуратно положил папку с медкартой на стопку таких же папок в углу стола. Потом сел в кресло и сложил пальцы домиком.

— Скажите, — заговорил так, словно обдумывал каждое слово, — я могу связаться с кем-то из родственников госпожи Воронцовой?

Шейн тут же нахмурился.

— Это не в моей компетенции. В целях неразглашения информации, мы приняли решение не посвящать их в подробности. Родителям Воронцовой было объявлено, что их дочь задержится на Тайре по личным делам.

— Значит, мне нужен кто-то, кто сможет взять на себя ответственность за ее жизнь и здоровье. И подписать от ее лица кое-какие бумаги.

— Скажите, в чем дело.

— Вот. Смотрите.

Нейман достал из Евиной папки пару листочков, испещренных показаниями приборов и результатами анализов.

Шейн пробежал их глазами.

— Что это? — он поднял непонимающий взгляд на врача. — Здесь написано, что госпожа Воронцова беременна. Срок две недели. По предварительным анализам отец ребенка не человек. Вер.

Шейн стиснул зубы так, что от напряжения заныли скулы.

Пальцы с силой сжали бумаги.

— Это… правда? — просипел он, чувствуя, как из легких улетучивается кислород, а воздух в кабинете становится густым и тяжелым, точно кисель. — У вас есть доказательства?

 — Вы держите их в руках. Будь срок чуть побольше, мы могли бы взять на анализ пренатальный материал, но и эти результаты не вызывают сомнений. Послушайте, — врач поправил очки, — я понимаю, что вам нелегко. Я тоже мужчина и вижу, как вы смотрите на госпожу Воронцову. Она вам не безразлична. Но вам лучше, чем мне, известны законы. Мы должны вернуть ее на Химнесс отцу ребенка.

— Нет! — Шейн грубо выругался. — Это невозможно. Отец ее ребенка мертв, ушел на дно вместе с катером, и у меня есть официальное подтверждение. А сама Воронцова под моей личной охраной.

— Тогда, что вы предлагаете? Оставить ее здесь до момента родов и изъять плод? Вы же понимаете, что никто не выпустит ее отсюда с этим ребенком.

Догерти задумался на пару секунд.

— У меня нет времени ждать родов, — произнес он, покачав головой. — Единственный выход — это аборт.

— Это противозаконно. Я не имею право делать аборт без разрешения пациентки.

— Или разрешения опекуна, назначенного судом, если пациентка не дееспособна. Ведь так? — Шейн в упор взглянул на врача. И в его взгляде была такая внутренняя одержимость, что Нейман слегка побледнел. — Я добуду вам это постановление в трехдневный срок.

— Каким же образом?

— Потребую провести судебную экспертизу. Поверьте, любой психиатр признает госпожу Воронцову недееспособной, а если учесть ее историю болезни и остатки транквилизаторов в крови, которые вы обнаружили…

— Вы страшный человек, агент Догерти, — оборвал врач, вставая. — Я понял вас. Делайте, что считаете нужным. В конце концов, этот ребенок будет для нее только обузой.

* * *

За окном щебетали птицы.

Ева лежала, повернув голову набок, и смотрела, как ветер колышет ярко-зеленые верхушки деревьев на фоне ультрамаринового неба. Из окна ее палаты, расположенной на пятом этаже больничного корпуса, были видны только эти верхушки.

Но это если лежать. А если слегка приподняться, то можно увидеть и океан. Сегодня он был похож на бесконечную синюю гладь, по которой лишь изредка пробегала легкая рябь. Штиль. После бури всегда наступает штиль. Так сказал Лукаш.

При мысли о нем на глаза набежали слезы. Скатились вниз, оставив на щеках две блестящие дорожки, и растворились в ткани, обтянувшей подушку.

Ева помнила каждый миг, проведенный с этим несносным мужчиной. Ее мужчиной. Она то и дело улавливала в воздухе его запах, а его голос звучал в ее ушах всякий раз, стоило только закрыть глаза. Его «прощай» отдавалось в голове горным эхом, вызывая такую тоску, что хотелось кричать на весь мир о боли, которая выедала ее изнутри.

Но Ева молчала. Она понимала, что кричать бесполезно. Ее никто не услышит. Врачи и медсестры равнодушно делали свое дело и уходили, освобождая палату для гладко выбритых типов в военной форме. Последние задавали вопросы, на которые не было желания отвечать. Она вообще не сказала ни слова с тех пор, как очнулась и поняла, что Лукаша рядом нет. Люди в форме что-то записывали в черные папки, вполголоса совещались, бросая на Еву изучающие взгляды. А потом и они уходили, оставляя ее один на один со своим отчаянием.

Для этих людей Лукаш не был человеком. Для них он был опасным животным, которое следовало уничтожить.

Любой вер для них был животным. Зверем, которого нужно держать в клетке и на цепи.

Звук открывающейся двери вывел девушку из задумчивости. Не оборачиваясь, она по шагам поняла, кто пришел. Нейман. Смешной такой, сухопарый мужчина лет шестидесяти. Он последнее время так странно смотрит на нее, будто что-то знает, но не может сказать.

Доктор Нейман приходил сюда каждый день. Осматривал ее, снимал показания приборов, и при этом постоянно что-то рассказывал. Какие-то глупые истории о неизвестных Еве людях и событиях. Пересказывал последние новости и островные сплетни. Как будто ему было все равно, о чем говорить, только бы не молчать.

Ева привыкла к его спокойной и размеренной речи. Он говорил с ней так, как разговаривают с ребенком. И не требовал от нее ответов. Это Еве нравилось больше всего.

 — Ева, — над головой прозвучал голос Неймана, и девушка уловила в нем новые, тревожные нотки, — я знаю, ты меня слышишь. Нам нужно серьезно поговорить. На завтра назначена судебная экспертиза, и по ее итогам будет решаться твоя судьба.

Ева продолжала лежать, скользя отсутствующим взглядом по верхушкам деревьев.

— Ева. Посмотри на меня! — он обошел кровать и сел на корточки так, что теперь его глаза стали вровень с глазами девушки. — Завтра тебя признают недееспособной. Ты это понимаешь? В твоей крови обнаружены остатки сильнодействующих лекарств, плюс ваш семейный психолог пожелал дать показания. Кое-кто из ЕСР заплатил ему круглую сумму за твою историю болезни. И это еще не все.

Ева даже не шевельнулась. Какая разница, что будет дальше?

Ее отправят в Радонск, родители оформят опеку над ней и над Димкой… И Димке так будет лучше. Зачем ему мать, от которой осталась одна оболочка?

Мысль о сыне заставила сердце сжаться. Ева закрыла глаза.

Это была единственная реакция, которую дождался врач. Нейман подождал еще пару минут, потом со вздохом поднялся.

— Я обещал кое-кому, что не скажу тебе это, но если смолчу, то моя совесть не даст мне спать по ночам, — пробормотал он, доставая из нагрудного кармана сложенный вчетверо бумажный листок. — Вот, почитай. Может хоть это вправит тебе мозги.

Он ушел.

Ева услышала, как захлопнулась дверь, и открыла глаза. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как за окном пролетела пара тропических птиц в ярком оперении.

Девушка проводила их взглядом, не обращая внимания на листок, оставленный доктором на кровати. Только минут через пять она случайно задела его рукой и услышала шорох. Маленький белый листок бумаги, сложенный вчетверо. Он был не больше ее ладони, но почему-то глядя на него Ева чувствовала, как внутри все сжимается. Нейман не просто так оставил здесь эту бумагу. Он что-то хотел ей сказать. Что-то важное. И Ева подозревала, что не хочет этого знать. Непослушными пальцами она развернула бумагу. Строчки запрыгали перед глазами. Это была ксерокопия, сделанная с бланка официального заявления, какие обычно заполняют в больницах перед сложными операциями пациенты или их родственники. И Ева узнала подпись Догерти, поставленную под печатным текстом. Там не было только дат, видимо, пустые поля оставили, чтобы проставить числа потом.

В заявлении говорилось, что Шейн Алан Догерти, подданный Британского королевства и полноправный гражданин Евросоюза, берет на себя ответственность за жизнь и здоровье Воронцовой Евангелины Степановны. И дает разрешение на прерывание беременности у своей подопечной, поскольку его подопечная признана недееспособной и не в состоянии позаботиться о себе и ребенке.

Бумага выпала из рук девушки и спланировала на пол.

Ева замерла, уставившись на нее невидящим взглядом. Аборт? Догерти подписал разрешение на аборт? Неужели она…

Почти не дыша, Ева перевела взгляд на свой плоский живот, скрытый больничной рубашкой.

Нет, этого не может быть. Как… Откуда?

Она тут же обругала себя: проснись, Ева, хорош включать дуру. Не знаешь, откуда дети берутся?

Дрожащими пальцами Ева коснулась живота. Сначала кончиками, потом, осмелев, положила ладонь. Разум все еще отказывался верить тому, что сердце приняло сразу и без оговорок.

Она беременна. Беременна!

И у этого ребенка может быть только один отец. Лукаш Каховский.