Глава 27

Едва Ева прочитала бумагу, оставленную Нейманом, в ней что-то перевернулось. Она словно проснулась от долгой спячки. Ни разу за последние несколько дней ее разум не был настолько чистым, а мысли настолько ясными. Она поняла: даже если Лукаш погиб, даже если она его больше никогда не увидит, у нее осталась его частичка. И эту частичку нужно сохранить. Хотя бы в память о нем.

Она не позволит сделать себе аборт. И к черту все эти бумажки.

Разорвав ксерокопию, Ева бросилась на поиски Неймана. Тот не был удивлен, увидев ее взволнованную и запыхавшуюся в дверях своего кабинета. Наоборот. Он ждал ее. Ева ясно увидела это в его глазах, когда он молча указал ей на стул. 

— Я знал, что вы придете, Ева, — произнес он, когда она села на краешек, готовая в любой момент вскочить и сбежать. — Я могу называть вас так?

Она кивнула.

— Хорошо. Теперь вы знаете, что беременны.

Второй кивок.

— И я так понимаю, вы хотите сохранить этого ребенка?

Третий кивок.

Врач удовлетворенно вздохнул.

— Значит, у нас с вами общие цели. Пришло время поговорить откровенно. Скажите, вы знаете, что отец этого ребенка… — он на секунду запнулся, подбирая нужное слово, — не такой, как другие веры?

Ева кивнула в четвертый раз.

А потом начала говорить.

— В принципе, все как я себе представлял, — заключил Нейман, когда она замолчала.

Ева сидела напротив него, сжав плечи похудевшими руками.

Потерянная и одинокая. И он обдумывал, стоит ли обнадежить ее скорой встречей, или не стоит форсировать события.

Нет, все же не стоит.

— Сыворотка, которую вводили Каховскому, была разработана профессором Мещерским. И ее действие не двенадцать часов, а гораздо дольше, — продолжил он, возвращаясь к событиям недавнего прошлого. — Ее достаточно было ввести один раз. Но Андрулеску подсадил Каховского на нее, как на наркотик.

Поэтому время действия сократилось. Плюс привыкание. Отсюда такой тяжелый оборот, боль и ломка. Но я мог бы все это исправить.

— Как?

Ева качнулась вперед, ловя каждое его слово.

— У Мещерского были и другие работы. Например, одно вещество, позволяющее сознанию человека управлять телом зверя. Эта вещь не тестировалась в полевых условиях, но она существенно бы облегчила жизнь таким, как Каховский.

— Таким, как… — девушка растерянно посмотрела на Неймана.

— Лукаш говорил, что он единственный…

— Пока — да. Но не забывайте о вашем ребенке. Его отец особенный, и эта особенность передалась плоду. Больше того, она вписана в его генетический код. А значит, будет передана потомству. И, судя по тому, что я видел, ДНК вашего ребенка и его потомков будет доминирующей.

— Подождите… — Еву охватила легкая тошнота. Голова закружилась, и девушка вынуждена была сжать виски руками. Значит, ее ребенок будет превращаться в зверя, как и его отец… Сможет ли она это выдержать? Сможет ли спокойно смотреть на его мучения? — Вы хотите сказать, что мой ребенок… господи, это ужасно!

Она вскинула на Неймана взгляд, блестевший от слез.

— Нет, это удивительно и прекрасно.

— Ничего прекрасного в этом нет, — прошептала девушка, качая головой. — Вы хоть раз видели, как происходит эта биотрансформация? Это все равно, что рвать плоть на куски. Словно какое-то другое существо лезет наружу, сдирая кожу с человека.

— Вы говорите о Каховском?

— Да.

— Это побочный эффект вещества, которое ему вводили. Но для вашего будущего ребенка смена облика будет так же естественна, как для вас — смена одежды. Единственное, чего я не могу пока предсказать, это насколько разумным он будет в облике зверя. Поэтому, мне бы хотелось понаблюдать за развитием вашего ребенка. Но, разумеется, с вашего разрешения, — поспешно добавил он, увидев, как изменилось лицо девушки. — Со своей стороны гарантирую вам комфорт и личную безопасность. Коллеги из научного совета поддержат мои слова.

Ева опустила глаза. Взгляд уткнулся в обломанные ногти, которые она несколько раз безуспешно пыталась обгрызть.

Дурацкая привычка, выдававшая нервозность.

— Лукаш говорил, что в облике зверя не может управлять своим телом, — тихо призналась она. — Он боялся, что его кугуар мне навредит. Но этого не случилось. Наоборот, он спас меня. И… он был ко мне очень… добр…

Не выдержав, она судорожно вздохнула. В груди защемило, из пересохшего горла вырвалось глухое рыдание. И по щекам побежали слезы, крупные, как горох.

— Ну-ну, не стоит плакать, — обойдя стол, Нейман отеческим жестом похлопал ее по плечу. — Все не так плохо, как кажется. 

— Все плохо, — всхлипнув, девушка уткнулась носом в белый халат, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Лукаш погиб, спасая меня. Умер. Я больше никогда его не увижу.

Рука Неймана на ее плече неожиданно сжалась.

— Умер? — повторил врач странным тоном. — Кто вам это сказал?

— Д-догерти… Шейн Догерти…

Она подняла на него глаза, в которых светилось отчаяние. 

— Тот самый Догерти, который стал вашим опекуном? — Нейман смотрел внимательно и серьезно.

— Да…

— Тогда у меня для вас новость. Лукаш Каховский жив и здоров. И скоро появится здесь.

— К… когда? — выдохнула она, резко вставая.

Разум отказывался верить в то, что говорил Нейман. Его слова казались какой-то абракадаброй, проносящейся мимо сознания и не задевающей его. Но сердце — оно поверило сразу и безоговорочно. Замерло, пропуская один удар, а потом пустилось в пляс, отбивая бешеный ритм.

— Не так быстро, как хочется, — усмехнулся Нейман, усаживая девушку обратно. — Сначала ему придется пройти несколько процедур и подписать кое-какие документы. Да и нам с вами тоже.

— Что? Какие процедуры? — охваченная волнением, она не вполне понимала, о чем идет речь.

— Тест на отцовство. Если будет доказано, что Лукаш Каховский отец вашего ребенка — суд аннулирует ходатайство Догерти и назначит вашим опекуном Каховского. По закону он имеет право опекать вас, пока ребенку не исполнится три года.

— А потом?

— Потом вы можете потребовать апелляцию и стать полноправным членом общества.

Он еще что-то говорил, но Ева уже не слышала и не слушала. Она думала об одном: Лукаш жив. Он не умер. Не погиб. Не пошел на дно вместе с катером. И она скоро увидит его.

Разве могло быть сейчас что-то более важное для нее? Но одна тревожная мысль пробилась сквозь розовый туман, уже застилавший сознание.

— Подождите, — Ева ухватилась за нее, чувствуя в словах Неймана скрытый подвох, — а что дальше? Меня не пустят на материк с ребенком-вером, а возвращаться в руки Андрулеску я не хочу. И Лукаш тоже вряд ли захочет…

Улыбнувшись, доктор подсунул ей бумагу, которую держал в руках в тот момент, когда она вошла в его кабинет.

— Читайте. Это распоряжение министра науки, подписанное президентом Европейской ассоциации. Мне дали добро на новый долговременный проект. Пока только на территории Тайры.

— Эксперименты? — похолодев, Ева вчиталась в печатный текст. — Лукаш достаточно настрадался от них… 

— Нет. На этот раз все иначе и только по обоюдному согласию. Если вы дадите согласие участвовать в этом проекте, то сможете остаться здесь, под защитой военных и научной программы.

— И в чем суть проекта?

— Ваш ребенок. Мы хотим наблюдать за ним и видеть все этапы его развития.

— Зачем?

— Разве вы еще не поняли? — Нейман искренне удивился. — Ваш ребенок — новая ступень эволюции человеческого генома. Новое, совершенное существо, неподвластное болезням и старости. Святой Грааль во плоти.

Пальцы девушки сжали документ, невольно сминая края бумаги.

— Я не хочу, чтобы над ним проводили опыты, — еле слышно прошелестела она. Перед глазами встала спина Лукаша, исполосованная ужасными шрамами. Даже ради собственной безопасности она не позволит сделать такое со своим ребенком. Уж лучше аборт. Так, по крайней мере, будет мучиться только она…

— Разве я сказал слово «опыты»? — левая бровь Неймана удивленно выгнулась. — Ваш ребенок бесценен. Никто не позволит и волосу упасть с его головы.

Ева еще раз перечитала распоряжение.

Им позволят жить здесь, на Тайре, где Андрулеску не сможет добраться до них. Может быть, это лучший выход в создавшейся ситуации? А если ей позволят забрать сюда сына… Она сможет быть счастливой даже на этом клочке суши в окружении бетонных стен, военных и белых халатов.

Нет, такое решение нельзя принимать в одиночку.

Сердце тоскливо сжалось.

Где же ты, Лукаш? Где тебя черти носят, когда ты так нужен ей, своей паре? Своему будущему ребенку…

— Я… не могу принимать решения за двоих, — произнесла она, наконец, после затянувшегося молчания.

— Понимаю. Тогда оставим это до завтра. Надеюсь, господин Каховский примет решение за вас обоих, и оно будет правильным.

* * *

Ночь прошла в беспокойном метании. Ева не смогла заснуть, охваченная волнением и тревогой. Она прислушивалась к каждому шороху, все ждала, что вот-вот в больничном коридоре среди ночной тишины раздадутся шаги, и знакомый голос назовет ее по имени.

Но этого не случилось.

А утром, едва встало солнце, она соскочила с постели и впервые за две недели потребовала у медсестры косметику и расческу. И одежду. Не больничный халат, надоевший до чертиков, а нормальную человеческую одежду.

Она заканчивала утренний туалет, когда в палату кто-то постучал.

Сердце сжалось, и все тело прошила мелкая дрожь.

Это Лукаш… Он пришел…

Застыв на кровати, она хрипло выдохнула:

— Войдите… — и удивилась, как незнакомо прозвучал ее голос.

Дверь медленно отворилась, пропуская Догерти, держащего в руках поднос с завтраком. И Еву затопило такое разочарование, что захотелось взвыть. Нет, не этого человека она ждала.

Совсем не этого.

Стиснув зубы, она смотрела, как он приблизился к столу и поставил поднос. Потом повернулся к ней.

— Ева, как ты себя…

Шейн растерянно замолчал, оборвав себя на полуслове. И было от чего.

Девушка, которую он только вчера видел в полной прострации, сейчас сидела на больничной кровати одетая, причесанная и смотрела на него с выражением легкой брезгливости.

На душе Шейна что-то скребнуло. Он вдруг почувствовал себя виноватым, будто сделал что-то недозволенное, но тут же одернул себя: черт возьми, он не сделал ничего, за что ему следовало бы стыдиться!

— Чувствую? — она усмехнулась, но в ее глазах светилась пугающая серьезность. — Нормально. А ты ничего мне не хочешь сказать?

— Сказать? — он непонимающе нахмурился. — О чем именно?

И снова внутри возник неприятный холодок.

Неужели она что-то знает?

Да нет, откуда…

Это все его мнительность.

Девушка отвернулась, делая вид, будто ей интересны цветочки на серых больничных обоях.

— Да ни о чем, — произнесла она совсем другим тоном, — не обращай внимания. Кстати, когда меня выпишут?

— Ну… — он поскреб подбородок, прикидывая возможную дату. Аборт назначен на сегодня, значит… — Дня через два.

Остались кое-какие бюрократические нюансы.

— И что будет тогда?

— Я заберу тебя в Англию.

— Даже так? — ее брови синхронно приподнялись, выражая крайнюю степень иронии, которую Шейн принял за наивное удивление.

Ева смотрела на мужчину, который стоял в двух шагах от нее, рассеяно потирая гладко выбритый подбородок.

Шейн Догерти, человек, которого она считала своим другом. К которому обратилась за помощью в тяжелое время. И который собирается убить ее ребенка, ничего не сказав.

Она уже знала, что после ее звонка, заставшего его в Лондоне, он немедленно вылетел в Сантьяго ей навстречу. Но когда понял, что связь с Химнессом прервалась, а все рейсы отменены, нанял частный вертолет, который доставил его на Тайру — ближайший к Химнессу остров. Уже там, на Тайре, он встретил проверочную комиссию, задержавшуюся из-за погодных условий. И вышел на человека, которому Грегор должен был передать флэшку.

Рихард Аллен — так звали связного — и сам не знал, что на той флэшке. Ему было известно только одно: в последний сеанс связи Грегор сказал, что в резервации собираются возродить запрещенные опыты, и у него есть доказательства, что это спонсирует кто-то в «верхах».

Теперь Ева знала, что люди в военной форме, несколько раз допрашивавшие ее, и есть проверочная комиссия. И раз уж она заключила сделку с Нейманом и научным советом, ей больше не нужно бояться. Нейман попросил рассказать в подробностях все, что случилось на Химнессе. И про убийство Грегора, и про взлом ее номера и похищение. И про ангар с аппаратурой. И про то, что один из веров, рискуя собой, пошел против главы Химнесса и вывез ее из резервации.

И сегодня она повторит все это военным. Пусть они разбираются сами между собой. А вот с Догерти разберется она сама.

— А с чего ты решил, что я поеду с тобой? — поинтересовалась она.

— У тебя нет выбора, Ева, — тот устало покачал головой, словно разговаривал с капризным ребенком. — Ты слишком долго вела себя неадекватно, и мне пришлось исправлять ситуацию.

— Ты об опекунстве?

— А, так ты уже знаешь? — и снова сердце Шейна сжалось в нехорошем предчувствии. — Откуда?

— Не важно. Просто хочу остудить твой пыл. Я никуда не поеду.

— В смысле?

— В прямом. Я остаюсь здесь.

— И на каком основании? — он зло усмехнулся, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля. Меньше всего эта молодая женщина, такая спокойная и хладнокровная, была похожа на ту, кому требуется опека.

— На том, что эта леди бесценная для мировой науки. И вчера она согласилась на участие в долговременном эксперименте, - прозвучал незнакомый голос, и в палату вошли еще трое. Одним из них был доктор Нейман. Вторым — мужчина с генеральскими нашивками на форме экспериментальных войск, а вот третьим…

— Генерал Бернс? — Шейн невольно вытянулся, отдавая честь старшему по званию. — Что происходит?

Ева не обратила на эти слова никакого внимания. Она задохнулась, едва увидев, кто стоит между Нейманом и генералом. Забыла, как дышать. В глазах потемнело, и девушка почувствовала, как все ее существо охватывает странное состояние невесомости. Сознание начало медленно уплывать, его вдруг наполнили тысячи крошечных пузырьков, в каждом из которых была пустота…

— Госпожа Воронцова отныне под защитой армии и государства. Она слишком ценна, чтобы рисковать ею. Поэтому до момента родов она не покинет Тайру.

— Что? — Догерти сделал шаг к Еве, ища в ее застывших глазах подтверждение своих подозрений. — Ты что-то подписала, Ева? Если так, то твоя подпись недействительна. Я, как твой опекун…

— Нет, это ваше опекунство недействительно, — произнес кто-то за его спиной сильным и ровным голосом. Кто-то, на кого, не отрываясь, смотрела Ева.

Догерти обернулся так резко, точно его ужалили. Перед ним, спокойно опустив руки, без малейшего напряжения или волнения на загорелом лице, стоял высокий блондин. Серые джинсы с широким ремнем, коричневая футболка без надписей и логотипов, потертые кеды. Самая обычная непримечательная одежда. Встреть кого-то одетого подобным образом в толпе — и не заметишь. Но от этого мужчины исходила такая внутренняя сила, такая угроза при всем его внешнем спокойствии, что Шейн невольно отпрянул. В глазах незнакомца ему на секунду почудилась смерть. А потом он понял, что не так. Это были глаза зверя, затаившегося перед прыжком. Чуть раскосые, золотисто-коричневые с ярко выраженным серповидным зрачком. Глаза, которые не могли принадлежать человеку.

— Вер? — Догерти вспотевшей рукой потер шею и гулко сглотнул. Потом обвел всех троих встревоженным взглядом. — Не объясните, что здесь делает это животное?

Повисла напряженная тишина.

Нейман и генерал изменились в лице. Бернс открыл рот, собираясь ответить, и тут его слова заглушил женский вопль. Ева, только что сидевшая на кровати, сорвалась с места. Ей понадобилась доля мгновения, чтобы пересечь жалкие пару метров отделявших ее от того, кого не могли забыть ни сердце, ни разум.

Сильные руки подхватили девушку, отрывая от пола. Секундный полет — и вот она уже она обхватила его руками за шею, а ногами за талию и затихла, прижавшись к широкой груди, такой родной и безумно любимой.

Лукаш застыл, прижимая к себе бесценное сокровище и не сводя жесткого взгляда с худого мужчины, который только что назвал его вслух животным.

Внутренний Зверь бушевал. Его раздирали противоречивые желания. Что сделать первым? Оторвать голову наглецу, посмевшему его оскорбить? Или зарыться носом в волосы Евы, вдохнуть ее запах, который он уже не надеялся когда-либо почувствовать вновь. Найти ее губы и убедиться, такие ли они охренительно мягкие и податливые, как он запомнил… Наконец, губы вера раздвинула снисходительная усмешка:

— Да, я животное, как вы соизволили высказаться. А еще я отец будущего ребенка и муж этой женщины. А так же ее опекун.

Засопев от счастья, Ева ткнулась носом ему в шею. И волна мурашек пробежала по спине Лукаша, вызывая сладкие спазмы в паху.

Тише, девочка, что же ты делаешь? Разве не знаешь, что Зверя опасно дразнить…

Шейн почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

— Муж? — произнес он севшим голосом. — Не помню, чтобы госпожа Воронцова была замужем.

— Вчера не была, — Лукаш, все так же усмехаясь, пожал плечами. — Но глава резервации имеет право заключать браки. Как и генерал Бернс.

Генерал, услышав свое имя, слегка приосанился.

Откашлявшись, открыл папку, которую все это время держал в руках, и торжественно зачитал:

— Брак между госпожой Воронцовой и господином Каховским был зарегистрирован сегодня утром в четыре ноль-ноль по местному времени на борту яхты «Клементина». И засвидетельствован главой резервации Химнесс со стороны жениха и мной, генералом Адамом Бернсом, главнокомандующим военно-морской базы Тайра, со стороны невесты.

— Ева… — бледнея еще больше, прошелестел Догерти. — Ты не можешь этого сделать… Не можешь…

Она со вздохом убрала руки и освободилась из объятий Лукаша. Теперь, когда он стоит за ее спиной живой и здоровый, ей ничего не страшно. Но с Шейном Догерти и его нелепым рыцарством нужно покончить прямо сейчас. 

— Чего не могу, Шейн? — она слегка улыбнулась, глядя на бывшего друга.

— Не можешь выйти замуж за… это.

— Это? — ее глаза потемнели. — Ты говоришь об отце моего будущего ребенка. Я спала с «этим». Занималась с ним сексом. И я люблю его. Тебя это коробит?

Она говорила холодно, жестко, и ее слова вонзались в мозг Шейна раскаленными шипами.

— Ева, я понимаю, ты была не в себе. Ты никогда бы не позволила…

Да. Не позволила бы. Никому другому, кроме… него.

Только он — ее детский кошмар, мужчина, преследовавший ее во снах, заставляющий одним взглядом воспламеняться кровь в жилах — только он заслужил право сделать ее своей, не спрашивая, чего хочет она.

Она сама невольно дала ему это право, когда поняла, что нуждается в нем. В его силе. В его уверенности. В его крепких руках.

В его Звере.

На глазах Догерти Ева прильнула спиной к груди вера, и загорелые руки тут же обвились вокруг ее талии собственническим жестом.

— Что ж, — нарушил Нейман затянувшееся молчание, — думаю, нам стоит удалиться и оставить молодоженов наедине. Ева, он глянул на девушку, — у нас остались кое-какие организационные моменты, но к вечеру все будет готово. Генерал Бернс выделил вам собственный коттедж на южном побережье. Песчаный пляж, небольшая бухта, несколько гектаров девственного леса и полная уединенность. Вас никто не будет тревожить.

— Надолго ли? — произнес Лукаш вместо нее.

Нейман пожал плечами:

— Давайте оставим будущее в покое и подумаем о сегодняшнем дне. Вы живы и вместе. Это уже огромный плюс. И у вас будет ребенок. Это все, что должно вас сейчас волновать.