Глава 14

(ЭЛИРА)

Я еле дошла до своих покоев после представление ярлу. Этот их напиток, будь он неладен… Я прекрасно понимала для чего меня заставили пить именно его и что хотели этим добиться. Но я не могла себе позволить не выдержать и сломаться. После первого глотка горло перехватило обжигающим холодом, дыхание сперло, в голове зашумело. Но я заставила сделать себя еще один глоток, а потом и еще. Вернувшись, я тут же упала на кровать и уснула.

Проспала я сутки. На следующее утро я обнаружила себя в том же наряде, в котором ходила на представление ярлу. Лианна утверждала, что пыталась меня разбудить к ужину, но ничего не вышло. Она укрыла меня шерстяным одеялом и оставила в покое.

На следующий день, решив осмелиться и осмотреть свое новое «владение», я вышла из покоев в сопровождении Лианны. Коридоры крепости были безлюдны и тихи, если не считать отдаленных шагов стражи. Ледяные стены отражали наши фигуры, искажая их в причудливых формах.

Повернув за угол, мы почти столкнулись с высокой, статной женщиной. Она была облачена в практичные, но качественные меха, ее темные волосы, такого же оттенка, что и у Альрика, были заплетены в сложную воинскую косу. В ее руке был не веер, а легкий боевой топорик, который она перебирала пальцами. Это была Фридa, сестра Альрика.

Ее глаза, холодные и пронзительные, медленно обвели меня с ног до головы, будто оценивая стоимость скота на рынке.

— А, южная пташка, — ее голос был низким и насмешливым. — Уже оправилась от дороги? Ищешь, где бы спрятаться от стужи?

Я заставила себя выпрямиться.

— Леди Фрида, — кивнула я, стараясь сохранять вежливость. — Я знакомлюсь с своим новым домом.

— Домом? — она фыркнула. — Не обольщайся. Ты здесь гостья. Непрошенная. И недолговечная. Наш север имеет обыкновение ломать хрупкие вещи.

Она подошла ближе, и я почувствовала исходящую от нее волну неприкрытой враждебности.

— Мой брат слишком мягок, — прошипела она так, что слышала только я. — Он видит в тебе политический ход. Но я вижу то, что ты есть на самом деле. Слабость. Угрозу нашему дому. И я не позволю тебе осквернить кровь Воронов.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла, ее каблуки гулко стучали по ледяному полу. Я стояла, чувствуя, как ее слова впиваются в меня, как ледяные иглы.

Лианна молча взяла меня под локоть, и мы пошли дальше, стараясь не выдавать потрясения.

Позже, заблудившись в лабиринте переходов, мы вышли на внутренний двор, где располагались кузни. Воздух здесь пах дымом и раскаленным металлом, и этот знакомый запах хоть немного согрел душу. У открытой горны стоял пожилой мужчина с лицом, испещренным морщинами и шрамами, и руками, покрытыми старыми ожогами. Он что-то правил лезвие великолепного боевого топора.

Увидев нас, он не стал кланяться, лишь кивнул, оценивающим взглядом окинув мою фигуру.

— Принцесса, — произнес он хриплым голосом. — Слышал, вы не дрогнули перед «Сердцем Вьюги». Не каждый воин на такое способен.

Его слова прозвучали не как лесть, а как констатация факта.

— Благодарю вас, — сказала я. — Ваш топор… он прекрасен, — кивнула в сторону боевого оружия, стоявшего в углу кузни.

Старик усмехнулся, и его суровое лицо на мгновение смягчилось.

— Оружие не должно быть просто красивым, девочка. Оно должно быть верным. Как и люди. — Он посмотрел на меня пристально, и в его взгляде я увидела не враждебность, а скрытую, осторожную симпатию. — Тяжелые времена наступают. Легким клинкам в них не место.

Он снова склонился над своей работой, давая понять, что разговор окончен. Но его слова, в отличие от слов Фриды, не несли угрозы. Они несли… предупреждение. И слабый проблеск надежды, что не все здесь видят во мне лишь врага.

(АЛЬРИК)

Я стоял перед дверью в личные покои отца, собираясь с духом. Воздух в этой части крепости был особенным — густым и тяжелым, как перед бурей. Здесь пахло старым дымом, холодной сталью и непоколебимой властью. Два стражника в черных доспехах молча пропустили меня, их лица под шлемами были бесстрастны.

Кабинет Бьорна Варгота был таким же, как и он сам — лишенным всяких излишеств. Ни ковров, ни гобеленов, ни украшений. Голые ледяные стены, тяжелый дубовый стол, заваленный картами и донесениями, и единственное кресло, высеченное из базальта. Он сидел в нем, спиной ко мне, глядя на огромную карту Хеймгарда, висевшую на стене. Карта была вырезана прямо на льду.

— Ну? — его голос прозвучал, не оборачиваясь. — Принцесса устроилась в своих… покоях?

— Да, отец, — ответил я, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Ей предоставлены все условия, как и договорено.

Он медленно развернул кресло. Его глаза, холодные и всевидящие, уставились на меня.

— «Условия», — он произнес это слово с легкой насмешкой. — Ты говоришь о теплой постели и еде. Я же говорю о будущем нашей династии. О выживании Хеймгарда.

Он поднялся и подошел к столу, опершись на него костяшками пальцев.

— Она сильнее, чем я предполагал, — признал он нехотя. — Выдержала испытание вином. Говорит на нашем языке. В ее глазах есть огонь. Это хорошо. Сильная мать родит сильных наследников.

Меня передернуло от этих слов. Он говорил о ней, как о породистой кобылице.

— Но одного огня мало, — продолжил он, его голос стал тише и опаснее. — Ее нужно сломать. Переплавить. Сделать своей. Не на словах, не по договору. Здесь. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Она должна забыть, что она Лансель. Она должна стать Варгот. Душой и телом.

Он выпрямился и прошелся по кабинету, его тень, искаженная светом от огня в камине, металась по стенам.

— Этот брак — не просто союз, сын. Это поглощение. Через нее мы получим законные права на Юг. Ее будущие дети будут нашей кровью на их троне. Но для этого… — он остановился передо мной, — …ты должен сделать ее своей. Всецело. Безраздельно.

Я молчал, сжимая кулаки за спиной. Холодная ярость кипела во мне. Он говорил о завоевании. Об уничтожении личности.

— А если она не захочет? — спросил я, и голос мой прозвучал резче, чем я планировал. — Если ее дух не сломать?

Бьорн замер. В его гладах вспыхнули те самые ледяные огоньки, что я ненавидел с детства.

— Тогда ты не справился со своей задачей, — произнес он тихо, почти шепотом, но каждое слово падало, как молот. — И мне придется найти другой способ.

Воздух в комнате застыл. Угроза висела между нами, густая и неоспоримая.

— Другой способ…? — я заставил себя повторить. — Что это значит, отец? Отправить ее обратно? Разорвать договор?

Он усмехнулся. Зловещий, беззвучный смех.

— Ты наивен, Альрик. Договор скреплен кинжалами, вонзенными в лед. Его нельзя просто «разорвать». Его можно только… перерезать. — Он подошел вплотную, и его дыхание, холодное, как могильный ветер, обожгло мое лицо. — Если ты не сможешь выполнить свой долг, если окажешься слишком слаб, чтобы приручить одну южанку… тогда она станет не активом, а угрозой. Живым символом неудачи. А угрозы, сын мой, устраняют.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Он не блефовал. Я видел это в его глазах. Для Бьорна Варгота Элира была либо орудием, либо помехой. Третьего не дано.

— Я понял, — выдавил я, чувствуя, как каменеют мышцы челюсти.

— Надеюсь, что да, — он положил тяжелую руку мне на плечо. Его хватка была как стальные тиски. — Время не ждет. Зима приближается. Настоящая зима. И нам нужен союз. Крепкий. Нерушимый. Сделай ее своей, Альрик. Любыми средствами. Или я найду другие средства обойтись без вас обоих.

Он отпустил меня и повернулся к карте, давая понять, что аудиенция окончена.

Я вышел из кабинета, и ледяной воздух коридора обжег легкие. Рука на плече, где он сжимал его, все еще ныла. Его слова эхом отдавались в голове: «Сделай ее своей. Или я найду способ обойтись без тебя».

Это был не просто приказ. Это был ультиматум. Мне приходилось либо сломить ее волю, подчинить ее себе, либо стать соучастником ее убийства. Отец поставил меня перед выбором между долгом и… чем? Человечностью? Но разве она вообще имела значение в Хеймгарде?

Я посмотрел в сторону ее покоев. Вспомнил, как она дрожала, выпивая «Сердце Вьюги», но не отступила. Вспомнил огонь в ее глазах. И тот странный, теплый комок, что сжался у меня в груди, когда она выстояла.

«Сделай ее своей».

Эти слова теперь звучали не как приказ, а как приговор. И мне предстояло решить, буду ли я палачом или… или кем-то еще. Кем-то, кем я, возможно, уже не был очень давно.