Глава 14

— Хватит уже скрести свою шею. Да сколько уже можно! У тебя что, блохи?

— Извини, очень чешется.

— Я заметил.

Кожа над воротником туники и правда нестерпимо зудела. Арквэн уже устал тянуться пальцами к горлу. Он чувствовал себя каким-то немытым человеческим оборванцем, чье тело и одежда кишат паразитами.

Пока наследный принц Энведа расчесывал до крови свою шею, его генерал голодным хищником метался по комнате.

— Что с тобой? Там, на балу, ты так странно себя повел.

Странно — не то слово. Сначала Сверр глазел на Ондину с выражением ошеломленного деревенского дурачка, едва слюну не пустил, затем схватил служанку за руку и поволок прочь из зала.

— Я. — Дерганый и нервный Сверр взъерошил свои волосы. — Просто. Я.

— Ну?

— Я же рассказывал тебе про истинных. — Он на секунду остановился напротив кресла, в котором сидел принц, а потом снова принялся носиться туда-сюда, будто под ногами у него был не энведский дуб, а раскаленные угли. — Когда волк ее касается… ну, своей истинной… когда впервые до нее дотрагивается, то чувствует: вот она, та самая, он ее встретил. Появляются признаки, которые ни с чем не спутаешь. Но я ее уже касался. И не раз. На балу. И до него. Часто. И ничего. Вообще ноль. А сейчас…

Его буквально разрывало от переполняющих чувств — казалось, он сейчас полезет на стены.

Арквэн ничего не понимал. По его мнению, генерал извергал из своего рта какой-то бессмысленный набор звуков.

— Ты вообще о чем? Кого ты касался — и ноль, а потом бац — и не ноль?

— Ондины! — Сверр навис над ним, раздраженный его недогадливостью. — Я же тебе нормально объяснил. Все сложно с этой истинностью. Сразу можно и не понять, что это она. Чувства возникают постепенно. С каждым годом они усиливаются, крепнут и достигают максимума, когда избранница рожает тебе первого ребенка. Всё, друг. Процесс запущен. Я больше ни в кого не влюблюсь, не пожелаю ни одну женщину. Моя крыша уже потекла, а через год совсем отъедет. Что будет через десять лет, страшно представить. Наверное, буду идти за Ондиной и поскальзываться на собственной слюне. Я, конечно, рад и счастлив, ты не подумай. Но и напуган до усрачки. Это, знаешь ли, на всю жизнь. А Ондина может и не ответить взаимностью.

— Подожди, — голос принца сел, неприятный холодок пополз между ребрами. — Ондина… твоя истинная пара? Ты понял это на балу?

Под ногами словно разверзлась черная пропасть. Судорожно вздохнув, Арквэн до боли в пальцах стиснул подлокотники кресла.

«Истинная. Истинная Сверра», — забилось в висках.

Между ним и его запретным пышногрудым наваждением выросла неприступная стена из моральных принципов. Если до этого он мог надеяться, что когда-нибудь Сверр охладеет к своей служанке, то теперь…

— Слушай, мне нужна твоя помощь, — говорил волк, не замечая его потемневшего лица. — Вы же эльфы умеете красиво чесать языком. Как романтично сказать женщине, что она теперь твоя и никуда ей от тебя не деться, и что любому мужчине, на которого она обратит внимание, грозит долгая, мучительная, кровавая смерть? Что возможным соперникам я могу нечаянно в порыве ревности перегрызть горло, а за ней буду таскаться до конца ее жизни, пока она не согласится лечь ко мне в постель и остаться там навсегда. Вот все это, только поэтично, украсив розовыми соплями, которые так нравятся синам.

— Просто скажи ей, что любишь, — выдавил из себя Арквэн, опустив взгляд. — Что жить без нее не можешь.

Он отнял пальцы от своего горла и заметил на подушечках кровь, а затем почувствовал и саднящие царапины на шее.

— Но я еще не люблю ее, — возразил Сверр.

— Как это не любишь? Он же твоя истинная.

— Сказал же: чувства развиваются постепенно. Сначала симпатия и желание. Когда проступают знаки на коже — страсть, от которой выворачивает нутро. А после рождения первенца — любовная кукуха. Ну, так в книгах пишут. Я же рос вдали от своего народа и всех тонкостей не знаю.

— Что-то ты путаешь. Как можно желать того, кого не любишь? Может, просто любовь со временем становится другой? Более нежной. — Арквэн потянулся за платком: во впадинку под кадыком стекла капля крови. Да что с ним? Почему после бала так сильно чешется шея? Хворь он что ли кожную подцепил?

Сверр опять ходил по комнате: от окна к камину, от камина к резному шкафу, от шкафа к закрытой двери.

— Может, и так. Я-то откуда знаю. Лучше скажи, как мне подступиться к этой рыжей недотроге?

Арквэн прикрыл глаза.

— Поухаживай за ней, — с каждым разом он говорил все тише, словно едва находил силы отвечать. — Подари что-нибудь.

С губ его друга сорвался нервный смешок.

— Спасибо, уже дарил. За это меня одели в чулки и дали по носу кексом. Боюсь представить, что будет, принеси я ей букет цветов.

— Просто не бери розы, — голос принца опустился до шепота.

— Смотрю, весело тебе. Шутишь. А мне вот не до смеха.

Арквэну тоже было не до смеха, но он промолчал. За окном начался дождь. Осень.

— Я успел ляпнуть, что никогда на ней не женюсь.

— Так пойди и возьми свои слова назад. Просто скажи Ондине правду. — Чувствуя себя больным и разбитым, принц поднялся на ноги. — Извини, Сверр, голова после бала раскалывается. Давай завтра поговорим. Что-то я устал, нехорошо мне. Ты уж прости, что оставляю тебя одного в такой ситуации.

Сгорбленный, он исчез за дверями спальни. Глядя ему вслед, волк задумчиво потрогал проступивший на шее под высоким воротником знак истинности.

Этим утром, готовясь к разговору с Ондиной, Сверр чувствовал себя влюбленным юнцом, который собирается на первое в своей жизни свидание с женщиной. Брившись, он порезался трижды. Трижды! А все потому, что проклятые руки тряслись от волнения, а внимание то и дело рассеивалось: стоя перед зеркалом и соскребая с лица щетину специальным коротким ножом, генерал Канаган постоянно проваливался в собственные мысли.

«Вот и всё, — думал он. — Это случилось. Я ее встретил, и теперь моя судьба целиком и полностью в руках женщины. Я весь твой, Ондина. Весь! С потрохами. Со всеми своими недостатками и болезненной страстью. Уже ничего не будет как прежде. Примешь ли ты меня?»

Очередной укол боли заставил волка зашипеть и поморщиться. Почувствовав бегущую по щеке струйку крови, Сверр раздраженно швырнул лезвие в таз с водой. Вода порозовела.

— Ну вот, — оскалился генерал своему отражению в зеркале. — Красавец. Герой-любовник. Вся рожа в крови.

Со вздохом он склонился над тазом для умываний и, опустив голову, судорожно вцепился в его железные края.

Сверр был весь на нервах, чувствовал себя дерганным и напуганным. Ему не нравилось это ощущение зависимости от женщины, это тревожное подвешенное состояние, когда не знаешь, чего ждать от будущего. Если Ондина его отвергнет, останется только лечь в могилу и присыпать себя землей.

Капля крови очертила впадину щеки и докатилась до подбородка. Прикрыв глаза, Сверр сжал себя между ног. В штанах горело, ныло, пульсировало. Правду писали в книгах: с тех пор как на шее загорелся знак истинной пары, от неутоленного желания хотелось лезть на стену. Это было даже не желание — одержимость, мучительная, сводящая с ума жажда. Звериный голод. Тело молило о прикосновениях. Никогда Сверр не думал, что мужские соски такие чувствительные, но сейчас они, твердые, напрягшиеся, терлись о грубую ткань рубахи, и разряды удовольствия посылались прямиком в пах. Член оголившейся головкой болезненно упирался в ширинку. Хотелось расстегнуть пуговицы и сжать в кулаке набухшую ноющую плоть, но Сверр знал, что это не поможет. Хоть мозоль на ладони сотри — легче не станет. Без Ондины он теперь даже не кончит. Ни с другой женщиной, ни наедине с собой. Не даром узор истинности на коже имеет форму ошейника.

Волк порывисто оттянул перед зеркалом воротник рубахи и взглянул на вязь древних символов вокруг шеи. Знаки едва заметно светились золотом.

Ожерелье.

Ошейник.

Как на дворовом псе.

Огненная удавка, затянутая на горле.

Клеймо любви, способное поставить на колени даже самого сильного мужчину.

Слабый, зависимый, трясущийся от желания — вот он теперь какой.

Всю жизнь мечтал встретить истинную, а когда это случилось, ударился в панику.

Смочив кончик полотенца, Сверр принялся стирать с лица кровь и пену, затем придирчиво осмотрел в зеркале свою помятую физиономию в порезах. Кое-где на подбородке остались островки черной щетины.

Проклятие! Как ни крути, надо приглашать цирюльника. Сам он сегодня ни на что не годен.

Под бешеный грохот сердца генерал слегка приоткрыл дверь купальни и позвал Ондину.

— Да, господин?

Ее голос отдался внутри жаркой волной желания. Даже бедра свело.

— У меня к тебе просьба, сина, — прохрипел Сверр, прячась от служанки за дверью, как последний идиот. — Приведи мне брадобрея из Верхнего города. Цирюльня сина Ламбера на Зеленой улице. Знаешь, где это?

— Найду, Ваше Превосходительство. Еще что-нибудь?

— Всё.

О, Великие, ее запах, ее голос, звук ее шагов. Это просто пытка! Пальцы до белых костяшек сжали дверную ручку.

— Господин, тут цветы лежат на столе. Поставить в воду?

— Поставь.

Да, он купил-таки букет. Не розы. Синие ирисы. Даже если Ондина разозлится и отхлещет его этим веником по лицу, будет не больно.

Подарок, пожалуй, надо было спрятать, а он, как дурак, оставил цветы валяться на видном месте. Ну не болван ли?

Пользуясь тем, что истинная ушла, генерал вернулся в спальню и на час завис у шкафа, выбирая себе одежду, точно девица, мечтающая очаровать поклонника. Но он действительно хотел произвести на Ондину впечатление. Это было важно. Ее ответ определит его будущее. После разговора с избранницей Сверр либо вознесется на седьмое небо от счастья, либо рухнет в черные глубины отчаяния. Другого не дано.

В дверь постучали. Явился син Ламбер, брадобрей.

— Ох, как вы заросли, Ваше Превосходительство! — заявил он с порога и приказал служанке поставить перед зеркалом стул.

— Ондина, ты здесь не нужна. Займись пока своими делами, — стараясь не дышать ее запахом, Сверр взялся за спинку стула и сам поволок его к цирюльнику. При виде рыжей кудесницы все внутри сжималось и закручивалось тугим узлом.

— Я свободна, господин?

— Да, но не уходи далеко. Подожди меня в своей старой комнате. Надо поговорить.

Он переступил с ноги на ногу, пытаясь ослабить давление в паху. Член ныл, соски горели, пальцы зудели от желания прикоснуться к любимой женщине.

Любимой?

Сверр сказал Арквэну, что не любит Ондину. Пока не любит. Но откуда тогда эта трепетная нежность в груди, это искреннее желание оберегать и заботиться, жгучая ревность к соперникам, даже воображаемым? Стоило представить Ондину в объятиях другого мужчины, и на глаза падала багровая пелена.

— Расслабьтесь, Ваше Превосходительство, и не дергайте головой, — раздался над ухом голос брадобрея.

Расслабишься тут, когда у твоего горла мелькает острый нож. Если бы не желание предстать перед Ондиной красивым и ухоженным, Сверр ни за что бы не доверился чужаку с бритвой в руке. Тем более опыта в этом деле у сина цирюльника было маловато. Он в основном колдовал над женскими и мужскими волосами, теми, что на голове, ибо борода в Энведе росла только у подкидыша волка да редких заезжих торговцев.

— Вы слишком напряжены, господин генерал.

Холодное лезвие бритвы коснулось кожи и проехалось вверх по горлу. Все то время, что син Ламбер приводил в порядок его внешность, Сверр не шевелился, почти не дышал и до синяков сжимал пальцы на своем бедре. Невыносимо было ощущать себя настолько уязвимым. Мучительно.

«Все ради тебя, Ондина. Все ради тебя».

Наконец постриженный, гладко выбритый, одетый с иголочки и благоухающий ароматической водой Сверр с букетом синих ирисов в руке постучал в комнату своей избранницы. Никогда еще он так не нервничал, как в эти секунды накануне важного, судьбоносного признания.

Наконец постриженный, гладко выбритый, одетый с иголочки и благоухающий ароматической водой Сверр с букетом синих ирисов в руке постучал в комнату своей избранницы. Никогда еще он так не нервничал, как в эти секунды накануне важного, судьбоносного признания.

Раздались шаги — в горле пересохло, сердце взбесилось. Дверь открылась, и при виде Ондины вся заготовленная речь вылетела из головы. В который раз за утро Сверр почувствовал себя дураком: стоит на пороге расфуфыренный, судорожно сжимает в кулаке вонючий веник, а сказать ничего не может, только таращится и напоминает себе, что надо дышать. Зеленый юнец какой-то.

— Я войду?

Даже от звука собственного голоса, глухого и тихого, стало стыдно. Где тот грозный генерал, которого боялись демоны? Где бесстрашный боец, прошедший войну? Что за трусливый пес его заменил?

Ондина посторонилась, пропустив Сверра в свою девичью обитель, а затем взглянула на букет в его руке и угрожающе сдвинула рыжие бровки.

— Опять вы за свое, Ваше Превосходительство. Сказала же, не буду я вашей любовницей. Очень обидно, что вы принимаете меня за особу легкого поведения. А я достойная девушка, жду единственного и с мужчинами до свадьбы не путаюсь.

— Да нет же, — поморщился генерал. — Ты все неправильно поняла.

— А как еще понимать? Зачем вы носите мне подарки? Платье, белье нижнее — срам какой, цветы вот?

Сверр раздраженно опустил взгляд на синие ирисы, будто винил их в том, что Ондина его отчитывает. Никогда не ухаживал за женщинами. Никогда не испытывал ни к одной и доли тех чувств, что к своей служанке. Вожделение — да. Нежность и желание заботиться — нет. Обычно он покупал любовь и теперь, когда привычная схема перестала работать, растерялся.

— Ондина, это просто цветы. — Он опустил букет на комод и жестом предложил избраннице сесть на кровать, сам устроился рядом на колченогом стуле.

Как же мало в комнате мебели! Его истинная пара заслуживает лучшего. Она не должна жить в таком клоповнике.

— Господин генерал, — рыжая упрямица уперла руки в бока, — если вы опять предложите мне отношения, я навсегда уйду личной служанкой к Его Высочеству принцу.

Сверр поморщился. Зверь внутри ревниво зарычал. Не будет его женщина прислуживать другому мужчине! Нечего ей делать рядом с Арквэном.

Ондина так и осталась на ногах. Стояла, хмурилась и возмущенно сопела. Холодная, неприступная. Настоящая оскорбленная добродетель.

Как с ней сложно! Надо скорее сказать ей правду.

Перед тем как прыгнуть с головой в омут, Сверр набрал полную грудь воздуха и медленно выпустил его через рот.

— Ондина, я тебя люблю.

Прозвучало неискренне. Наверное, потому что он не привык и не хотел говорить о своих чувствах, но переступил через себя, чтобы смягчить сердце Ондины. Однако то не смягчилось.

— Знаю я эти ваши мужские уловки, — избранница больше не упирала руки в бока, а скрестила их на груди. — Все вы красиво поете, когда вам что-то нужно. Думаете, сказали: «Люблю» — и я уши развесила, вся растаяла и счастливой лужицей стекла к вашим ногам? Нет. Выберите себе другую жертву, господин генерал. В мою постель вы не заберетесь.

Вот же упрямая девчонка!

Сверр мысленно выругался.

Пришло время вытащить из рукава главный козырь.

«Выберите себе другую жертву. Ишь, колючка! Сейчас ты убедишься в серьезности моих намерений».

Нервным движением Сверр оттянул в сторону воротник рубашки, показав Ондине светящийся ошейник на горле.

— Что это? — вздохнула она. — Магия? Похоже на ритуальные рисунки, что набивают на теле моряки из человеческих городов. Только у вас они светятся.

— Это метка истинности, — объяснил Сверр, чувствуя растущее внутри напряжение.

Что скажет Ондина, когда узнает, что она избранница волка? Как отреагирует на эту ошеломительную новость?

Он даже дышать перестал в ожидании ее слов.

— О! Так вы нашли свою пару? — служанка растерянно заморгала. — Тогда почему…

На ее лице отразилась лихорадочная работа мысли. Похоже, она пыталась сопоставить увиденный на его шее узор истинности и услышанное: «Люблю».

— О, — снова выдохнула Ондина, кажется, начиная понимать, в чем дело.

Сверр дернул уголком губ, слишком взволнованный, чтобы улыбнуться по-настоящему.

— Да, Ондина, ты — моя истинная пара.

И тут она наконец села. Ноги ее подкосились, и шокированная бедняжка рухнула на кровать, словно куль с бельем для стирки.

— Я не предлагаю тебе отношения. Не собираюсь делать своей любовницей. Все очень серьезно. Возможно, ты не знаешь всех нюансов истинности, так я расскажу. Только ты можешь родить мне ребенка. Только с тобой с этих пор я могу быть близок.

Ондина покраснела.

— Не в любовницы я тебя хочу, а в законные жены. Ты согласна?

Истинная?

Я истинная генерала Канагана, этого наглого волка, то и дело подбивавшего ко мне клинья?

Не успела я отойти от одной поразительной новости, как тут же последовала другая. Меня звали замуж. И кто звал! Мужчина, не столь давно заявлявший, что никогда на мне не женится.

От шока я потеряла дар речи и просто хлопала ресницами, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу.

Тем временем хвостатый смотрел на меня, затаив дыхание, так словно от моего ответа зависела его судьба. Синие глаза блестели. На дне зрачков, будто под толщей темной воды, кружились и пульсировали золотистые искры. Плечи были напряжены, пальцы комкали ткань штанов на коленях, на горле, между острым кадыком и распахнутым воротом рубахи мерцал ошейник из незнакомых символов.

— Дай мне шанс, Ондина, — шепнул генерал Канаган после долгого молчания, так и не услышав от меня ни слова.

Вид у него был ранимый. Он выглядел как побитый пес, которого хозяева выгнали в мороз на улицу и который все равно на брюхе с надеждой полз к дому, к открытым дверям, откуда шли свет и тепло. Я даже прониклась к нему сочувствием. Похоже, хитрец это заметил и решил еще больше надавить на жалость.

— Прежде чем отказать мне, Ондина, подумай вот о чем. Без тебя я никогда не познаю счастья отцовства, не стану любящим мужем, не обрету покой и семью. Отвергая, ты обрекаешь меня на вечные муки одиночества. Оборотень без пары рискует от горя лишиться разума.

Да он же в угол меня загоняет своим щенячьим взглядом и этой душещипательной речью! Как теперь сказать «нет» и не почувствовать себя бессердечной стервой?

— Даже если я не люб тебе пока, дай время, и я завоюю твое расположение. В лепешку расшибусь, но завоюю, — горячо зашептал генерал Канаган, сжав в руках мои ладони. — Все к твоим ногам брошу. Не найти тебе мужа более верного и преданного, чем волк. Я богат, окружу тебя не только заботой, но и роскошью. Ни ты, ни наши будущие дети никогда не узнают, что такое нужда. Любая прихоть истинной, любой каприз для меня закон. В ответ попрошу только ласковую улыбку и немного нежности.

Почувствовав мои колебания, то, что я вот-вот сдамся, этот мохнатый манипулятор перебрался со стула на кровать и обнял меня за плечи.

— Ондина, одно твое слово — и я самый счастливый мужчина на земле. Я же все равно не подпущу к тебе ни одного соперника. Всех разгоню. Стану таскаться за тобой, как привязанный, пока ты не согласишься выйти за меня замуж.

— Могу я подумать? — я осторожно сняла с плеч его руку и отодвинулась на кровати подальше.

— Думай, — нехотя проворчал генерал, а затем уставился на меня немигающим взглядом, всем своим видом показывая, что не уйдет, пока я не озвучу свое решение. И не просто не уйдет — будет пялиться на меня все то время, пока я думаю. Вот так, как сейчас, — пристально, непрерывно, в упор.

— Ваше Превосходительство…

— Сверр. Называй меня Сверр. Без всяких господинов и Превосходительств.

Как же он меня смущал! Даже когда вел себя сдержаннее и не лез с откровенными признаниями и объятиями.

— Не могу я так. Вы на меня давите. Может, за дверью подождете? А лучше я вам вечером дам ответ. Договорились?

— Ондина, безжалостная ты женщина! Как можно быть жестокой настолько? Я же изведусь. Мало меня в плену пытали, ты решила внести свою лепту?

Он сокрушенно покачал головой, но в глазах мелькнул хитрый огонек. Ух! Артист! На жалость давит. Понял, что у меня доброе сердце, и решил этим воспользоваться.

А с другой стороны, чего, собственно, я ломаюсь? Генерал Канаган мужчина хоть куда. Красивый, статный. Смотришь на него — и аж дух захватывает от его привлекательности. И предлагает он мне в этот раз не постель, а как приличный человек с серьезными намерениями — руку и сердце. Да я прыгать от счастья должна, Великих благодарить за свою удачу! Готовилась к участи старой девы, а тут такой поклонник! Истинный. Из высокородных. За двадцать лет никто из этих напыщенных эльфов ни разу не посмотрел на меня с интересом, все только кривили свои идеальные носы. Так чего я раздумываю, беднягу генерала мучаю, как будто у меня под дверью очередь из ухажеров выстроилась?

— Ваше Пре…

Генерал недовольно сдвинул черные брови.

— Сверр, — исправилась я, и вертикальная морщинка на его лбу разгладилась. — Я согласна стать вашей женой.

Прежде чем скромно опустить глаза долу, я успела заметить, как просияло лицо моего новоиспеченного жениха. На секунду почудилось, что генерал, как мальчишка, вскачет на ноги и закружит меня по комнате, но он проявил радость по-другому — вдруг подвинулся ко мне близко-близко и с намеком, томно провел пальцем вдоль ворота моего платья.

— Раз мы теперь помолвлены, может?.. — Его черные брови изобразили на лбу игривый танец.

— Что может?

— Пошалим?

И этот наглец попытался опрокинуть меня на постель. С трудом я вывернулась из его объятий и, поправляя юбки, отбежала к двери.

— Как вам не стыдно, господин генерал! Мы же еще не женаты.

— Во-первых, надо говорить: «Как тебе не стыдно, Сверр», а не «господин генерал». А во-вторых, свадьба скоро.

Он сделал страдальческое лицо, но в этот раз я не купилась. Тоже мне великомученик нашелся. От воздержания еще никто не умирал.

— Вот после свадьбы все и будет.

После моих слов глаза у этого гигантского песика стали совсем печальные.

— Ондина, за что ты со мной так? Подари хотя бы поцелуй.

— Обязательно. Когда поженимся.

— Жестокая женщина! — Сверр вскочил с кровати и решительно выпятил подбородок. — Раз так, то свадьбу сыграем завтра.