Глава 18

– Не знаю, насколько невинной жертвой она была, но у нас говорят, что Ютте было семнадцать, а Гервину – тридцать пять.

Дитрих смотрел на меня все так же серьезно и спокойно, и не поверить было невозможно. Я попыталась вспомнить, сколько было Ютте в той версии легенды, которую слышала я, – и не смогла. Неужели та, что едва не погубила наш мир и обрекла его на нашествие демонов, была младше меня?

– По большому счету, нам, живущим сейчас, уже неважно, кому на самом деле из этих двоих захотелось сравняться мощью с богами, – продолжал Дитрих.

Конечно, он был прав, ведь ничего уже не изменить. Но я вдруг поняла, что хочу знать ответ.

Можно ли в семнадцать обладать силой, которой нет равных? Наверное да, в конце концов, лишь боги отмеряют дар, что достается магу. Но можно ли владеть силой так, что ее мощь очевидна всем? В этом я уверена не была.

Господь не обделил даром и меня, но я прекрасно сознавала, что придется еще очень много и долго учиться, чтобы развить его в полной мере. Это как с умением мыслить: можно от рождения иметь острый ум, но чтобы стать выдающимся ученым, придется сначала овладеть грамотой, а потом прочитать множество книг, потратив на это долгие годы.

Можно ли в семнадцать возжелать божественного могущества? Да. Что греха таить, я сама порой хотела верить, будто мне уготована какая-то иная судьба, хоть здравый смысл и подсказывал: кроме сильного дара, во мне нет ничего особенного, так с чего бы моя жизнь стала выдающейся?

– И неважно, кто из них кого соблазнил… во всех смыслах.

Неважно? Можно ли в семнадцать заморочить голову мужчине вдвое старше себя? Соблазнить «во всех смыслах» – как сказал Дитрих. Не просто пробудить желание в мужчине. Сделать так, чтобы опытный и могущественный маг, Первый брат, достигший своего сана в невиданно молодом возрасте, совершенно потерял голову. Уверился, будто совершает благое дело, помогая возлюбленной открыть врата в горний мир – тот, что создан из магии, тот, где живут боги… и обитают демоны. Для себя я точно знала ответ.

– Нам, кому приходится иметь дело с демонами, уже все равно, кто виноват… Но, как видишь, и на эту историю можно посмотреть с другой точки зрения, – сказал Дитрих. – Я тогда не жил, как и мой учитель, а книги… «Врет как очевидец», помнишь? Возможно, темные хотят оправдать свою так же, как светлые – своего. Потому что, если девушке в самом деле было семнадцать, вся эта история перестает выглядеть очевидной.

Я поразмыслила над его словами.

Может быть, все действительно было не так, и эта история – лишь еще одна ложь. Но даже если Ютте в самом деле было семнадцать, и это не ей, а Гервину оказалось мало той власти и могущества, что он уже имел… Они мертвы уже много веков.

– Покойникам все равно, кто был преступником, кто – жертвой. И нам, живущим сейчас, как ты сам сказал, тоже уже неважно. Важно лишь, что кто-то был ослеплен гордыней, кто-то – любовью, но оба погибли, оставив демонам проход в наш мир.

– Зато точка зрения по-прежнему важна, – ухмыльнулся Дитрих. – Если бы у Ютты были такие же могущественные соратники, как у Гервина, сейчас инквизицией были бы темные. А тебе, светлой, пришлось бы скрывать свой дар, потому что когда-то один из вас едва не погубил мир, пытаясь сравняться силой с богами.

Он помолчал, кажется, вдоволь насладившись моей растерянностью, и добавил:

– Но все случилось так, как случилось, рассказывают об этом так, как рассказывают, и едва ли что-то сейчас можно изменить, насколько бы мне того ни хотелось.

– Тогда к чему ты затеял этот разговор? – окончательно растерялась я.

– Чтобы напомнить тебе, что мир не так однозначен, как кажется.

Да я в последнее время постоянно в этом убеждаюсь, и голова кругом идет. Насколько все было просто и понятно всего лишь… Пресветлый, всего лишь два дня назад! До чего все сложно и запутано сейчас! В собственной жизни бы разобраться, а уж в том, кто кого на самом деле соблазнил и предал несколько веков назад…

И все же…

– Неужели мне всю жизнь врали? – вырвалось у меня.

Дитрих промолчал, и по его лицу я не смогла ничего разобрать. «Не задавай вопросы, на которые не хочешь услышать честный ответ», – вспомнилось мне.

Но если не обманывать саму себя, ответ я уже знала.

– Неужели в свете нет ничего хорошего?

– Как это «ничего хорошего»? – возмутился Дитрих. – Есть ты, например.

Я залилась краской, не зная, дразнит он меня или говорит серьезно.

– Есть другие сестры, которые лечат и учат. Наверняка есть и братья, что искренне верят и стараются сделать мир лучше. – Он усмехнулся. – Не могу не отдать им должное, несмотря на то, что это «лучшее» подразумевает для меня костер.

– Ты можешь быть серьезным хоть иногда? – взмолилась я.

– Я убийственно серьезен, птичка. Ни тьма, ни свет сами по себе не есть зло. Это лишь сила, которой пользуются люди, а люди разные. – Он пожал плечами. – Так всегда бывает: заметнее те, кто ищут власть и собственную выгоду. Будь сейчас у власти тьма, мои собратья не были бы ни добрее, ни честнее нынешнего светлого Ордена.

– Ты правда так думаешь?

Дитрих кивнул и добавил:

– Но поскольку рассуждать о том, что могло бы быть, можно бесконечно, а история не знает слова «если», предлагаю вернуться от высоких материй к делам насущным. Поедим, заготовим то, что сегодня купили, в дорогу, а завтра с рассветом двинемся в путь.

Этим мы и занялись. Чистили, мыли, разделывали. То, что можно было высушить – сушили, удаляя магией воду, чтобы еда занимала меньше места и стала легче. Что-то засаливали или коптили – оказывается, щит прекрасно защищает не только от оружия и магии, но и удерживает дым импровизированной коптильни, не позволяя ему наполнить комнату. Подготовленные продукты раскладывали по полотняным мешочкам, заворачивали в промасленный пергамент.

– Осталось только сложить, – сказал наконец Дитрих. Сунулся в сундуки, но, какими бы бездонными они ни казались, вместить все нужное не могли. – Сбегаю-ка я за второй заплечной сумкой. Заодно и деньги, и смену одежды нам обоим прихвачу.

– Это опасно! – всполошилась я.

Дитрих помотал головой.

– Я пойду порталом. Не на рынок и не в лавки, а еще в одну такую же нору. Так что не волнуйся и отдохни пока, вечер опять придется горбиться над шитьем.

Да, одежду на смену тоже нужно будет подгонять. Я послушно опустилась на стул, стараясь не думать о причинах, по которым Дитрих собирается «сбегать» один. Но с лицом, видимо, не справилась, потому что он сказал:

– То, о чем не знаешь, не разболтаешь случайно и не расскажешь под пыткой.

Я содрогнулась, а Дитрих улыбнулся. Потрепал меня по волосам.

– Тебе я доверяю, птичка, и постараюсь уберечь, но всякое может случиться.

Кроме того, что уже случилось? Какое еще «всякое»?!

– Как ты можешь так жить, все время ожидая новой пакости?! – вырвалось у меня.

Он посерьезнел.

– Если бы я не ожидал все время пакости, попался бы куда раньше. – Дитрих снова улыбнулся. – Не скучай, я скоро.

Засиял портал, я сощурилась от чересчур яркого света, а когда проморгалась, комната уже была пуста. Я тихонько вздохнула. Надеюсь, в этот раз он создал портал прямо в очередную «нору», а не на улицу, и не нарвется на кого-то, кто может его узнать.

Чем бы заняться? Дитрих велел «отдыхать», но я не привыкла сидеть днем без дела. Я огляделась. Наверное, стоило бы протереть полы и убрать пыль с окон, выдававшую, что здесь давно никто не бывал. Но это все же был не мой дом, не расценит ли Дитрих мое самоуправство как упрек, дескать, он плохой хозяин.

Шум с улицы прервал мои размышления

– Слушайте, люди, и не говорите, будто не слышали! – донесся усиленный магией голос.

Глашатай! Я метнулась к окну, прилепившись к стеклу носом. Какие одежды были на нем сейчас? Желтые, сообщающие о великой радости, черные, говорящие о большой беде, или красные – призыв к вниманию и осторожности. Только бы не красные. Только бы он не нес весть о розыске.

Если инквизиторы сочтут нас с Дитрихом настолько опасными, что потребуют содействия светских властей, нам конец. Глашатаев с нашим описанием и обещанием награды за головы разошлют по всем городам, и рано или поздно нас загонят…

Но как я ни пыталась извернуться, увидеть глашатая в узком переулке внизу не удалось. Оставалось только слушать.

– Король умер!

«Не о нас», – мелькнула первая мысль. В следующий миг я застыла, разучившись дышать.

Нет. Не может быть. Это не настоящий глашатай. Это глупые шутки черни.

– Да здравствует король!

Слишком опасная шутка для черни.

– Слушайте, люди, и не говорите, будто не слышали!

Нет, этого не может быть! Отец ведь вовсе не старый!

– Король умер!

Как же так?

Не помня себя, я метнулась к двери, слетела по лестнице. Я должна быть там! Должна увидеть сама. Если отец умер… От этого «умер» вздох превратился во всхлип, и я запрокинула голову, глядя в потолок, тщетно силясь остановить слезы. Тело должны выставить для прощания до заката. Мне нужно быть там. Я должна попрощаться.

Голос глашатая летел по улице, отражался от стен, и каждое слово словно выбивало из меня дыхание. Но поверить все равно не получалось.

Я должна быть там.

Вот только куда мне идти? Узкий переулок выглядел безликим, я повернулась в одну, в другую сторону, но отупевший от потрясения разум никак не мог выбрать направление. А глашатай все не унимался, и голос его эхом вибрировал среди домов, мешая думать. Я заткнула ладонями уши, но безжалостные слова все равно прорывались. «Умер. Умер. Умер. Да здравствует…» Чтобы заглушить их, я закричала во все горло, скрючилась, по-прежнему сжимая руками голову.

Кто-то взял меня за плечо. Я вскинулась. Дитрих.

Не говоря ни слова, он повлек меня обратно в дом.

– Погоди, – выдохнула я. – Я должна…

– Тихо, Эви. Тихо. Это горе. Это пройдет. – Он продолжал неумолимо тащить меня вверх по лестнице.

– Ты не понимаешь. – Я попыталась выдернуть руку. – Я должна попрощаться. Это мой долг.

Он вздохнул.

– Понимаю больше, чем ты думаешь. Понимаю, что сейчас ты не в себе.

Его хватка оставалась крепкой – не вырваться, только покорно двигаться следом – и одновременно бережной.

– Я в своем уме! Я должна проститься и попросить прощения.

Чтобы в душе покойного не осталось обид, и она могла спокойно завершить все мирские дела, прежде чем отправиться в обитель пресветлого Фейнрита. Иначе душа может остаться в этом мире. Неприкаянная, она будет тревожить близких, но это полбеды. Рано или поздно ее сожрут демоны, или она постепенно растает, перестанет существовать. Гибель, окончательная и бесповоротная, ничто, исчезновение без следа – может ли быть участь хуже?

– Ты в своем уме, – согласился Дитрих, открывая передо мной дверь и заводя в комнату. – Но не в себе от горя. Иначе бы помнила, что тело короля во время прощания стерегут две дюжины инквизиторов.