Глава 19

Действительно забыла. Обычай выставлять тело монарха на сутки для всеобщего прощания остался с тех времен, когда наш мир еще не знал демонов. Тогда рядом с покойником должны были сидеть наследник и кто-то из пожилых и влиятельных советников. Один – дабы душа знала, что выпавший из рук скипетр подхватили, второй – на случай, если она, перед тем как упокоиться, решит по какой-то причине навредить живым. После того, как появились демоны, покойного стерегут инквизиторы.

Но не зря же я сверкаю ногами в мужской одежде.

– Меня не узнают!

– Эви, опомнись! – Дитрих легонько встряхнул меня за плечи. – Что бы ни погубило короля, светлые будут ждать тебя. Узнают.

Я оторопела настолько, что даже слезы высохли.

– Будут ждать меня? Думаешь… братья убили его?

– Нет, что ты! – Кажется, это предположение потрясло Дитриха не меньше, чем меня. – Отношения между короной и Орденом давно были натянутыми, иначе тебя не оставили бы заложницей.

«Я не заложница!» – захотелось мне крикнуть. Но кричи – не кричи, а предположение это слишком походило на правду. С точки зрения блага государства меня следовало бы не посвящать Фейнриту, а выдать замуж, чтобы закрепить политический союз. Жаль, что я не задумалась об этом раньше.

А если бы и задумалась – смогла бы что-то изменить?

– Но убивать короля братья бы не посмели, особенно учитывая норов наследника.

Да, тогда стоило бы начать со старшего принца и соправителя короля.

– Однако глупо считать, будто они не воспользуются случаем все же изловить отступницу и примерно наказать. Они знают, кто ты, и будут ждать.

Я медленно опустилась на кровать. Дитрих был прав – снова он был прав! – я обезумела от горя, бросившись во дворец.

– Но что же делать? – прошептала я. – Я должна…

– Проститься и попросить прощения, – закончил за меня он. Вздохнул. – На мой взгляд, это король должен просить прощения у тебя. Хотя вряд ли такие, как он, способны думать о чувствах фигурок в большой игре.

– Не говори так. Пожалуйста.

– Не буду. Для тебя все это очень важно?

– Важно? Речь идет о посмертии моего отца!

Дитрих замолчал на несколько мгновений, глядя на меня с непроницаемым видом. Я тоже замерла, почему-то волнуясь, словно речь шла ни много ни мало обо всей моей жизни. Наконец он усмехнулся.

– Да уж, птичка, судя по тому, как настойчиво и непреклонно ты пыталась спасти мою – совершенно чужого человека – душу, сейчас ты тем более не отступишься.

Я не могу отступиться. Каков бы король ни был, он мой отец, и другого мне не дано.

– Я не хочу, чтобы его душа бродила неприкаянной. Чтобы она пришла за мной.

– Придет – упокою, только и всего, – пожал плечами Дитрих. – И что-то мне подсказывает, что не к Фейнриту отправится…

– Нет!

Дитрих присел напротив меня, взяв мои ладони в свои, заглянул в лицо.

– Ты должна проститься, попросить прощения и увидеть тело, чтобы перестать думать о покойном как о живом, потому что это будет мешать душе отправиться в то посмертие, которое она заслужила при жизни.

Это знали все, и в повторении, наверное, не было необходимости, но почему-то мне очень хотелось услышать из его уст. Услышать и убедиться, что Дитрих понимает меня. Я кивнула.

– Но разве редко бывает, что человек умирает вдали от близких и некому проститься с ним? – спросил он. – В таких случаях остается лишь смиренно признать, что не в силах человеческих совершить все необходимое, и положиться на волю богов.

Смирение… Всю жизнь мне твердили о смирении.

– Я знаю… – прошептала я, изо всех сил пытаясь подобрать слова, а те путались, отказываясь подчиняться. – Но если бы я полагалась на волю богов, нас с тобой сейчас здесь не было бы. И я никогда не прощу себе, если не попытаюсь что-то сделать. Я же не за тридевять земель.

Дитрих досадливо мотнул головой.

– До чего же ты упрямая, птичка. Чтоб этому глашатаю не обойти стороной наш квартал! – Он вздохнул. – Хорошо. Я постараюсь помочь тебе проститься с отцом и сделать так, чтобы инквизиторы не узнали тебя.

– Спасибо! – Я потянулась к нему, обнимая, прижалась лбом к его лбу – к единственному человеку, который понимал меня, кажется, лучше, чем я сама. В следующий миг вспомнила, чем закончились наши объятья в прошлый раз, отшатнулась, заливаясь краской.

Дитрих выпрямился, глядя на меня сверху вниз, и по лицу его было невозможно ничего прочитать.

– Рано радуешься. Заклинание, которое нам предстоит сотворить, может и не получиться. Я никогда не проделывал его в компании светлого.

– Заклинание? – переспросила я.

– Да. К нему редко прибегают, потому что оно небезопасно.

Как будто есть безопасные заклинания! Даже простейший светлячок, сорвавшись, может ударить по магу-неумехе. Большого вреда не причинит, но головную боль и неспособность колдовать на какое-то время обеспечит.

– Что за заклинание?

– Возможность посмотреть чужими глазами.

– Вселиться в тело, как это делают демоны? – ужаснулась я. – И после этого вы удивляетесь, почему вас боятся?

– Ну да. Мы же отбираем у человека свободную волю, эмоции и желания, как делают светлые.

Яд в его голосе отрезвил меня.

– Прости, я не хотела тебя обидеть.

– Я не обиделся. Обида как выпивка – действует лишь, когда принята внутрь. – Он улыбнулся, взъерошил мне волосы. – А на тебя и вовсе невозможно обижаться, птичка.

Я смутилась. Спросила, чтобы прогнать неловкость:

– Так что это за заклинание?

– Оно в самом деле похоже на то, что делают демоны. Все-таки есть некая часть правды в том, что демоны – порождения Алайруса, слишком во многом совпадают наши силы, – задумчиво добавил он.

Может и так, но теперь я действительно понимала, что дело не в природе силы, не в инструменте, а в руках, что его держат. Молоток может забить гвоздь, а может пробить голову надоевшему соседу.

Дитрих встрепенулся, отгоняя задумчивость.

– Только это заклинание позволяет не вломиться незваным гостем, как это делают демоны, а прокрасться ночным татем, мышкой под половицей. Отделить часть сознания, временно переместить в другое тело. Посмотреть чужими глазами.

– Но не управлять им?

– Управлять по-настоящему можно только тем, чей разум слаб. Птицей. Уличным псом. Домашним котом.

– Но в чем опасность? – не поняла я. – Если речь идет лишь о части сознания?

– Той части сознания, которая ощущает себя – собой. Тело остается беспомощным, в полной власти того, кто окажется рядом.

Я не колебалась ни мгновенья.

– Я верю тебе.

– Спасибо, птичка. – улыбнулся Дитрих, и от этой улыбки мое сердце заколотилось быстрее. – Но это не единственная опасность. Мало отделиться от тела, нужно еще и вернуться к нему. Заблудишься, окажешься слишком далеко – возвратиться не сможешь.

– Насколько далеко?

– Зависит от силы духа самого мага и провожатого – того, кто помогает собрать заклинание и остается караулить тело. А сила духа, сама понимаешь, точному исчислению не поддается. Кому-то и соседний двор слишком далек, кто-то в состоянии переноситься через половину страны. Ты сильная, птичка, да и я кое-чего стою. Уж до дворца ты доберешься.

В силе духа Дитриха я не сомневалась. А вот насчет себя вовсе не была так уверена.

– И что будет, если не получится вернуться?

– Что произойдет с душой – знают лишь боги. Тело так и останется. Недвижимым. Бесчувственным. Беспомощным. Но живым. Я слышал, что один маг, переоценивший свои силы, прожил так еще десять лет – жена любила его и ждала, заботясь о теле. Но обычно все заканчивается куда быстрее. Вероятно, после гибели тела душа все же получает свое посмертие… По крайней мере, тот маг не тревожил близких после смерти.

Меня передернуло.

– Говоришь, вы не лишаете эмоций и желаний?

– Очищение можно провести и силой. Это заклинание воплощается лишь по доброй воле. Засомневаешься – не получится. Испугаешься – не получится.

Стоит ли овчинка выделки?

Я покрутила этот вопрос так и этак. Да. Стоит. Как я не смогла бы стоять рядом с костром и не думать, что сделала все неправильно, так и в случае, если душа моего отца останется неприкаянной, я не смогу не думать, что струсила, отказавшись от него второй раз, – после того, как отреклась от всего земного и родственных связей, принимая посвящение.

Тем более, что магия и опасность идут рука об руку. Можно истощиться, замахнувшись на заклинание, которое тебе пока не по силам. Можно умереть от истощения, или – не совладав с магией. С учетом всего этого вариант Дитриха – отправиться во дворец не самой, а лишь частью разума, выглядел куда безопаснее моего первоначального порыва.

Если только…

– Инквизиторы не почувствуют эту магию?

– Нет, дворец пронизан множеством заклинаний, уловить среди них еще один магический след невозможно.

– Ты уже творил это заклинание?

– Да. С помощью моего учителя. И сам выходил из тела, и сам становился провожатым. Надо же было как-то вовремя узнавать об облавах. – Он усмехнулся.

А говорит, «редко используется».

– Тогда я не боюсь.

– Зато я боюсь, – неожиданно серьезно сказал Дитрих. – Как боялся за учителя, провожая его, несмотря на все доводы разума.

– Но ведь все получилось?

– Да. Учителя погубил сердечный приступ. Вполне мирская смерть – тихо, во сне. И душа его не возвращалась.

– Тогда расскажи, как это делается.

Дитрих вынул из сундука листы бумаги и серебряный карандаш и начал объяснять мне схему потоков.

Да. Сложно. Но требует не силы, а внимательности. Чего-чего, а этого у меня хватало – половину жизни меня натаскивали в исследующих и исцеляющих заклинаниях, где важна каждая мелочь. Раз за разом мысленно перебирая потоки, лишь представляя, но не касаясь их, я убеждалась, что это заклинание мне под силу.

– Как определить, не слишком ли далеко я оказалась от тела? – спросила я, удостоверившись, что все детали прочно поселились в памяти.

– Не знаю, – покачал головой Дитрих. – Если потерявшиеся и почувствовали что-то, они не вернулись, чтобы рассказать об этом.

Я кивнула. Повторила вслух, не подглядывая ни в схему, ни на лицо Дитриха – чтобы тот вольно или невольно не подсказал мне.

– Все правильно, Эви, – сказал он наконец.

Да. Я все поняла, и незачем тянуть. Впрочем нет. Нужно уточнить еще одно.

– А душа моего отца узнает меня в чужом теле?

– Уверен, что да. Она же будет смотреть не телесными глазами. К слову, как и ты – так что, возможно, и ты увидишь ее, в отличие от всех, кто собрался там.

Да, если душа сама не захочет дать о себе знать, ни глазами, ни с помощью магии ее не заметить. И все же первые сутки она остается рядом с телом, а если от самого тела остался лишь пепел, развеянный по ветру, как обычно и бывает сейчас – рядом с теми, кого любила при жизни.

– Что ж, тогда начинаем?

– Ты уверена, Эви?

– Да. Я верю тебе. И не боюсь.

Удивительно, но я в самом деле не боялась – будто сегодня на рынке исчерпала все запасы страха. Волновалась, как всегда, пробуя новое заклинание, скорбела об отце, надеялась, что все получится – но в этой безумной мешанине эмоций не было места страху.

Может быть, потому что Дитрих держал меня за руку, когда я начала выплетать заклинание.