глава 24
ГЛАВА 24
Саша вцепилась тонкими пальчиками в простыню и настырно тянула её на себя.
Петр с улыбкой наблюдал за хулиганкой, которую ещё утром привела к ним Валентина Игнатьевна. Домохозяйка окончательно перебралась в имение. Если раньше она практически никогда не оставалась в доме, то теперь — практически каждую ночь.
Никто не был против. Своих внуков у Валентины Игнатьевны ещё не было, и она согласилась понянчить «чужую малышню». Петра такой расклад идеально устраивал. Оля доверяла Валентине — это главное. Малышка тоже давно привыкла к ней.
Всех всё устраивало. Петр повысил оклад домработнице, та сначала противилась, потом довольно хмыкнула.
Вчера Петр приехал поздно, почти в три ночи. Оля спала на спине, скинув с себя одеяло. Мужчина на несколько секунд задержался в дверном проеме полюбоваться девушкой. Он уже не раз констатировал очевидную вещь — в его жизни и постели побывало немало красивых женщин, но Оля… Она была другой. Абсолютно. Цепляющей, пробирающей до нутра.
И так с первого прикосновения. Громов слегка усмехнулся. Интуиция его не подвела и в этот раз. Или это было нечто другое? Да неважно. Важно другое — что девочка в его постели. Горячая, отзывчивая. Сладкая.
Петр склонил голову набок, размышляя, что будет, если он прямо сейчас нырнет между её крутых бедер и проведет языком по дурманящему лону.
Совсем, Громов, озабоченным становишься. Стоило прийти домой, как всё — все мысли стекались ниже пояса, и ему это заходило. Очень даже.
Как и то, что Оля с Сашей жили у него.
Оля зашевелилась, перевернулась набок и открыла глаза.
— Ты пришел, — прошептала, выдохнула с легкой сонной улыбкой и поманила его к себе.
Как тут устоять?
— Я быстро. Сполоснуться надо.
— Жду, — почти проворчала, снова укладываясь на спину.
Пусть её глаза прикрыты, и дыхание почти выровнялось, Петр не сомневался: она сразу же откликнется, как только он к ней прикоснется.
Так и оказалось.
Поэтому они оба не выспались, явно не рассчитывая, что Сашулька пришлепает к ним ни свет ни заря. А главное, как не уводила её Валентина, бесполезно. Ребенок решил побыть с мамой и дядей — этим всё сказано.
Петр подпер голову рукой, продолжив наблюдать за малышней. Забавная она, непоседливая. Ещё больше ему нравилось наблюдать, как Оля возится с ней. Гипс блондиночке ещё не сняли, она умудрялась и с ребенком поиграть, и на ужин что-нибудь вкусное приготовить. Он теперь ужинал дома, старался без повода не задерживаться.
Тесть сегодня на вечер напросился. Оля сначала словила немного паники, потом успокоилась.
— Представлю тебя ему официально.
— Зачем? — пискнула она, запахивая халат на груди.
— Ты живешь со мной. Ему интересно.
Покачав головой, Оля скрылась в ванной. Он заметил, что когда выдавал ей ту или иную информацию, ей периодически требовалось немного времени для осмысления.
А его топило нежностью…
Валентина Игнатьевна снова постучала к ним.
— Не передумала, хулиганье?
Саша важно посмотрела на няню и шажок за шажком направилась к ней.
— О, ты посмотри-ка на неё, соблаговолила. Пойдем-ка завтракать, как раз каша остыла. Петр, где Оля?
— В ванной.
— Тоже спускайтесь завтракать.
— Обязательно.
Идиллия…
Много ли мужику надо для счастья?
Петр откинулся на спину, заводя руки за голову. Идеальнее утра не придумаешь. Нет, он бы не отказался поспать ещё часика три, но и к такому раскладу тоже был готов.
Небольшое беспокойство царапнуло грудь, когда Оля не вышла из ванной через десять минут. Ему не понравилась эта заминка. Что смутило его девочку? Чего она снова испугалась? Что надумала?
Он вздохнул и уже собрался вытаскивать зазнобу из ванной. Не успел — она вышла сама. Ему хватило одного взгляда на немного побледневшее и растерянное лицо, чтобы в груди кольнуло.
Петр, не напрягая пресс, пружинисто сел на кровати и обеспокоенно спросил:
— Оль, что случилось? Плохо себя чувствуешь? Где болит, скажи.
Свесил ноги, поспешно вставая с кровати.
В каждой проходящей в молчании секунде таилась угроза. Петр подобрался, готовый к худшему. Знакомое колючее предчувствие потери накатило сначала одной волной, потом второй.
Он ничего не мог с собой поделать. Даже у него есть слабости…
— Нет… Ничего не болит, — растерянно отозвалась Оля, несколько раз моргнув ресницами.
Мужчина поднялся и, не обращая внимания на саднящую боль в груди, направился к ней.
Первым делом — помочь Оле. Разобраться, в чем причина её странного настроения. Остальное — потом.
— Тогда в чем дело? — и остановился в шаге от неё.
Оля вскинула подбородок кверху. В её глазах отчетливо считывалась даже не растерянность, а легкая паника, к которой он именно сегодня оказался не готов.
Петр не успел отреагировать на неё, Оля протянула вперед руку раскрытой ладонью кверху.
— Вот.
На ладони она держала тест на беременность.
Ему ли не знать, как они выглядят…
Громов взял протянутый тест.
— Две недели? — внезапно севшим голосом уточнил он.
Тут и уточнять-то нечего было, но Петру надо было что-то сказать.
Хоть что-то.
Любую глупость, потому что…
— Да. Я… беременная, Петь.
— Я вижу.
Она неотрывно смотрела на него. Такая родная, сладкая, необходимая ему девочка.
Теперь главное ему не скатиться в тот удушливый негатив, с которым Громов сталкивался многие годы подряд, и не сорваться на Оле, брякнув какую-нибудь гадость по типу того, что он не позволит сделать аборт. Он и не позволит, но… Лучше по-другому. Даже не так. Не лучше, а надо по-другому.
— Оль, маленькая, ну-ка, пойдем присядем.
Быстро довел её до кровати. Она послушно последовала за ним. Не стал садиться рядом, опустился на корточки напротив неё, заграбастав здоровую ладонь в свои руки.
Ему жизненно важно было прикасаться к Оле.
Смотреть на неё.
Чувствовать.
— Я думала, конечно, но как… Не думала, что сразу и…
— Стоп, Оль. Посмотри на меня. Давай-давай. Смотришь? Умница. А теперь выдыхай.
— Петь…
— Выдыхай, я сказал, — он постарался придать голосу максимальную теплоту. Никаких приказных ноток, никакой жесткости. Хотя самого его крутило с дикой силой. Казалось, кто-то всесильный, тот, на кого не распространяется влияние Петра, добрался до его внутренностей и со смаком наматывает их на железный кулак. Тянет, наслаждаясь его не то паникой, не то агонией, и не позволяет надежде занять это место. — Выдохнула.
— Да…
— Вот и умница. А теперь говори: чего паникуем? Чего едва мокроту не разводим?
Оля слегка нахмурилась, потом улыбнулась сквозь всё-таки выступившие слезы на глазах.
— Не знаю… Честно. Как-то растерялась, что ли.
— Почему? Мы же обговаривали твою возможную беременность.
— Да, обговаривали… Громов, блин, прекрати! — она повела плечом и пальцами сломанной руки слегка пихнула его в грудь.
— Что именно прекратить, девочка?
Он продолжил сжимать её ладонь.
И гладить… Снова и снова.
— Так реагировать.
— А как я реагирую?
— Не знаю. Но прекрати!
Такая чисто женская реакция. И такая чувственно-нежная.
— Оль, послушай меня. Ты сейчас чего разнервничалась? Ты не хочешь от меня ребенка?
Всё же один глупый вопрос сорвался с губ…
Его он не мог не задать.
Железный кулак в груди усилил давление…
— Хочу, — мягко выдохнула Оля сразу же. Без единой заминки.
И улыбнулась.
Робко и между тем смело. Как умела делать только она.
От её мягкости у Петра рвало крышу. Или дело в другом? Её «хочу» взорвало ему мозг, вынесло наружу нахрен.
Сердце заколошматило с бешеной силой, в ушах зазвенело. Вот тебе и легендарное громовское самообладание.
Петр улыбнулся в ответ, чувствуя, как сводит мышцы лица, несмотря на то, что облегчение сменило тревогу и подкрадывающуюся агонию.
— Тогда будем рожать. Будем же?
Второй глупый вопрос. А ведь не планировал его задавать.
Оля всхлипами набрала в грудь воздух и решительно выдохнула:
— Будем. Громов, но между нами…
— Отношения, блондиночка. Хорошие, крепкие отношения. Ты — моя женщина. Ты в моем доме, в моем сердце. Я покорен Сашкой, воспитаю её, как своего ребенка. Родишь нам сына, потом ещё разок за дочкой сходим.
— Петр Михайлович, не слишком ли ты разогнался? — сквозь слезы уже более радостно улыбнулась Оля, подаваясь к нему вперед.
— Я? В самый раз.
И прижал девушку к себе. Сердце и не думало успокаиваться.
— Ты волнуешься, — шепотом куда-то ему в шею сообщила Оля, не пытаясь вырваться из его рук.
Он бы и не отпустил. Не смог бы.
— А почему я не должен волноваться? — усмехнулся Громов, прикрывая глаза и прислушиваясь к собственным ощущениям. — Ты со мной, скоро я стану отцом. Кольцо тебе поедем купим на днях. Всё круто, девочка.
Оля засуетилась, заерзала в его руках и выскользнула после легкого сопротивления.
Теперь на её лице открыто читалось недоверие.
— Кольцо?
Петр качнулся на пятках.
— Так точно, будущая генеральская жена. Или ты думала, что будешь со мной жить гражданским браком? Даже не надейся. То, что моё — то моё.
Она открыла рот, явно чтобы запротестовать, но передумала. Лишь вздернула кверху бровь.
— Генерал, какой же ты…
— Самый крутой товарищ?
— Самый борзый товарищ!
— Почему борзый? Оль, я даже на коленях перед тобой стою. Предложение по всем правилам.
Оля хрипло засмеялась и соскользнула к нему.
Петр подхватил её на руки и заново усадил на кровать, на этот раз сев рядом. После чего провел рукой по лицу.
— Вот это утро…
— Что? Тяжеловатое? Петр Михайлович, привыкайте. Если Бог даст и у нас с тобой появится через восемь с половиной месяцев ребенок, то не только утра будут интересными.
В голубых глазах больше не наблюдалось и намёка на слезы. Их вытеснили нежность и мягкость. Оля смотрела на Громова и улыбалась.
Нет, он не крутой и не борзый.
Он чертовски везучий.
* * *
Несколько месяцев спустя
— Громов, я до сих пор считаю, что наши отношения сверхстранные.
Мужчина отложил в сторону планшет, снял очки для работы с ноутбуком и наигранно грозно свел брови на переносице.
— Соизволь-ка объясниться, женщина. Значит, сидела ты, сидела, довольная и на вид вполне беззаботная, и вдруг тебе что-то стукнуло в твою блондинистую головку. И ты решила эту фееричную мысль озвучить мне.
— Совершенно верно.
Его ироничная речь нисколько не смутила Олю. Напротив, жена откинулась на подушку, которую он ранее подложил ей под поясницу, чтобы было удобнее сидеть, и прямо посмотрела на него.
— Озвучивай.
— Вот смотри. Как происходит у обычных людей…
Петр демонстративно вздернул кверху брови, услышав фразу про обычных.
— Та-ак, вечер перестает быть томным.
— Петь, не паясничай. Я серьезно.
— И я серьезно готов выслушать тебя про отношения «обычных» людей.
— Можно продолжать?
— Давай-давай.
Оля, стараясь сдержать улыбку, рвущуюся наружу, и сохранить деланность серьезного разговора, продолжила:
— Два человека встречаются. Между ними мелькает симпатия, заинтересованность. Они начинают встречаться. На каком-то этапе симпатия перерастает в нечто большее. Они узнают друг друга, понимают, что их жизненные принципы схожи. Переезжают на общую территорию, присматриваются дальше. Потом решают, что им настолько хорошо, что стоит связать судьбы дальше.
Оля замолчала и слегка вопрошающе дернула подбородком кверху, мол, чего молчим, ничего не говорим в ответ.
Петр же кайфовал от тихого вечера. У него начался отпуск. Заслуженный и долгожданный. Он ещё не говорил Оле, но завтра собирался её похитить на целых три дня в полноценное пользование. Валентина Игнатьевна уже в курсе. Наталья Николаевна — тоже и уже выехала. Две женщины, определенно, справятся с годовалой девочкой.
А он свою хотел себе.
Они заслужили уединение.
— Ты забыла уточнить, на каком свидании у них происходит секс. Что там рекомендует глянец? На третьем?
— Ты невыносим! Я серьезно.
— Так и я, блондиночка, — по крови разлилось знакомое тепло. Он обожал дразнить Олю, не переходя границу. Она каждый раз велась. — Ок, не хмурь брови. Давай я тебе расскажу, как происходит у других людей. Пусть и не всегда относящихся к категории «обычных». Есть химия, животный инстинкт. Называй его, как хочешь. Видишь человека, и тебя косит наповал. К черту взаимные интересы, узнавания. Задействованы другие рефлексы, инстинкты, их тоже можно назвать по-разному. Сути не меняет. Тебя тянет к человеку с дикой силой, вопреки всему. И тут уже не играют роли взаимные взгляды на жизнь и интересы. Я думал, вы, девочки, как раз придерживаетесь позиции, что любят не за что-то, а вопреки.
На этот раз подразнить Олю не получилось.
Потому что на его слова она отреагировала довольно странно.
Опустила голову, заминая нижнюю губу зубами. Дурная привычка, от которой он пытался её отучить, правда, пока безрезультатно.
Из белокурой косы Ольги выбилось несколько прядей, она не спешила их заправлять за ухо. Продолжила таинственно молчать, деланно рассматривая аккуратные розовые ноготки.
— Хм, — наконец, протянула она, продолжая прикусывать губу, чем сильнее навевала его на мысли о горизонтальной плоскости. — Поправь меня, пожалуйста, дражайший супруг.
Ещё Петр кайфовал, когда она перенимала его стиль общения. Этому ещё способствовал и Григорий Маркович, ставший частым гостем в их доме. Он после недолгих препирательств согласился вести Сашеньку и вплотную заняться её здоровьем.
— Внимательно слушаю.
— Ты сейчас что-то сказал про любовь. Не хочешь сделать уточнения?
Она склонила голову набок.
— Хм, — повторил Петр, растягивая звуки. — Например, какое?
— Такое, Громов! — вспыхнула Ольга, схватила декоративную подушку и запулила ей в него. Петр, сдерживая смех из последних сил и откровенно наслаждаясь происходящим, отбил подушку. — Мы с тобой поженились, я ношу подаренное тобой кольцо! — для пущей убедительности девушка продемонстрировала обручальное кольцо с нехилым бриллиантом. — Ты утверждаешь, что я твоя от кончиков ногтей до кончиков волос! Но я, черт побери, ни разу не слышала от тебя настоящих нормальных признаний!
— Опять ты про нормальность, блондиночка? — не удержался Петр. Увидев, что жена начала поспешно вставать, ловко передвинулся к ней, перехватил её за располневшую талию и уронил на себя. — И куда это ты собралась? Такой интересный разговор, а ты уже уходишь!
— Знаешь что! — продолжила она пылить, вцепляясь ладонями в его руки и пытаясь разжать хватку. В такие минуты Петр сожалел лишь об одном — что Оля забеременела от него слишком быстро и ему до сих пор не удалость поиметь её в более жестком ритме. Сжать в объятиях, да так, чтобы косточки захрустели, не церемониться, ворваться в лоно на полную длину и яростно брать, выбивая сладкие стоны.
Оля мгновенно затихла, стоило Громову одну руку переместить ей на грудь. Утром Оля призналась, что из-за беременности грудь стала неимоверно чувствительной, особенно соски. Прикосновения к ним вызывали ощущения на грани боли.
— Т-с, а ну-ка замри и не ерзай, иначе разговор мы завершим, не успев начать, — хрипло бросил Петр, возбуждаясь. Честное слово, как малолетний пацан. Жена рядом — и всё: крышу рвет, возбуждение растекается по крови, заполняя мысли. Тем более, когда Оля упирается попкой в пах. Какой мужик тут устоит? Оля набрала в грудь побольше воздуха и… плавно выдохнула, обмякнув в его руках. То, что и требовалось. — Жена, я понял тебя. И услышал. Скажем так, я немного позабыл, что женщинам необходимо не просто знать, ещё и слышать. Я люблю тебя. Сильно. Страстно. Я — солдат, а, как известно, они не знают слов любви. Это про меня, Оль. Я не буду говорить про свои чувства каждый день. Говорю сейчас, маленькая. Теперь наши отношения подходят под определения нормальных?
Оля откинулась ему на грудь и, изогнувшись, отчего её грудь в домашнем платье с глубоким вырезом призывно замаячила перед глазами.
— Нет.
— Нет? И почему это?
— А ты от меня не хочешь ничего не услышать?
Петр собрался сказать, что отлично видит и знает, что она его любит, но в кои веки сдержался.
— Хочу.
Ей это надо… Слова. Пусть… Хотя… Ему тоже всё-таки надо!
— Я тоже тебя люблю. И в отличие от тебя, я всё же, пожалуй, почаще буду говорить о любви.
— Вот и правильно… Вот и умница…
Петр посмотрел в сторону двери. Вроде тихо. Можно потискать любимую женщину.
Его рука нагло направилась к вырезу на платье.
— Петь, ты же помнишь…
Конечно, он помнил! Забудешь тут!
— Эх, так и не потискаю твою грудь как следует в ближайший год…
— Громов!
Ответом ей послужил довольный смех счастливого мужчины.
КОНЕЦ