Глава 1 Алена

Смена началась в шесть утра и должна была закончиться в восемь вечера. Заканчивается она сейчас, в третьем часу ночи, потому что война не сверяется с графиком дежурств.

Мою руки в седьмой раз за день. Вода здесь всегда чуть теплая, генератор не тянет полноценный нагрев, и я давно перестала обращать на это внимание.

Обращаю внимание на другое: сколько крови под ногтями, сколько часов я на ногах, сколько миллиграммов осталось в упаковке, которую я не должна была вскрывать без разрешения.

Разрешение приходит, когда человек уже умер. Я перестала его дожидаться два года назад.

Меня зовут Алена Короткова, мне двадцать семь, и я умею делать некоторые вещи лучше, чем большинство людей моего возраста. Например, держать себя в руках, когда все вокруг разваливается, ставить катетер вслепую при плохом освещении и не думать о лице пациента, пока операция не закончена.

Обычно это работает. Броня из протокола плотнее любого бронежилета, если знаешь, в каком порядке действовать, страх не успевает догнать.

Не сегодня.

Сегодня броня дает трещину в тот момент, когда я меняю повязку неизвестному номер четыре – так его записали в журнале, потому что документов при нем не было, а те, кто его привез, ничего не объяснили и уехали быстрее, чем положено.

Мужчина открывает глаза раньше, чем должен, судя по дозировке. Смотрит не мутно, не испуганно, как смотрят большинство после наркоза.

Смотрит собранно, оценивающе. Как будто, еще не понимая, где находится, уже посчитал количество выходов из палатки и время, за которое сможет до одного из них добраться.

Профессиональная деформация. У меня она тоже есть, я в первую секунду считаю пульс, не спрашивая. У него, похоже, привычка того же порядка, только с другим содержанием.

– Ты со мной? – спрашиваю, потому что это первый вопрос, который я задаю всем.

Он моргает. Не кивает, просто моргает, экономя силы, и это тоже расчет, а не слабость.

Дальше должен быть стандартный протокол: имя, часть тела, где болит, ясность сознания. Вместо этого он произносит одно слово, хриплое, ни к чему не привязанное:

– Глаза.

Я решаю, что это бред. У тяжелых пациентов после кровопотери случаются провалы речи, слово вылетает не в том порядке, не в том контексте, само по себе бессмысленное.

Тянусь проверить зрачковую реакцию.

Он ловит меня за запястье.

Хватка слабая, потеря крови такая, что он и предплечье-то едва способен удержать в воздухе. Но в этой слабой хватке есть что-то, чего не бывает у пациентов в его состоянии: намерение. Не рефлекс. Решение.

– У тебя странные глаза, – говорит он.

Так. Вот теперь у меня проблема.

Аккуратно забираю руку, без рывка, чтобы не спровоцировать нагрузку на сосудистый шов, который держится на честном слове и трех узлах. Говорю что-то ровное про сон и про то, что разговоры подождут.

Голос у меня получается ровный, я слышу это со стороны, будто он принадлежит кому-то другому – той версии меня, которая справляется.

Внутри совсем не ровно.

Мне двадцать семь лет. Я закончила ординатуру раньше сверстников, потому что не спала половину этих лет. Я не влюбленная девочка, которая тает от того, что раненый мужчина сказал ей комплимент в полубреду.

Я врач. Я видела десятки лиц в этом состоянии, и ни одно из них меня не задерживало дольше, чем требовалось для диагноза.

Проблема в том, что это лицо задерживает.

Не потому, что он красив, красивых здесь тоже привозят, и это не работает как индульгенция от нормальной реакции. Дело в другом: он смотрит так, будто уже принял решение насчет меня, а я еще даже не выбрала, как к этому относиться.

Возвращаюсь к посту в четыре утра. Пишу назначения, проверяю капельницы у двух других пациентов, помогаю медсестре с перевязкой у парня с соседней койки. Молодой, почти мальчик, все время благодарит, хотя благодарить не за что: я просто делаю то, за что мне платят.

Неизвестный номер четыре молчит всю ночь.

Подхожу проверить его состояние в половине шестого, это обычная процедура, ничего личного. Он не спит. Смотрит в потолок с тем же собранным выражением, как будто мысленно составляет отчет о собственном ранении.

– Как самочувствие? – спрашиваю, держась строго в рамках протокола.

– Жить буду, – отвечает. – Судя по всему, вашими стараниями.

Это не благодарность. Это констатация факта, произнесенная тоном человека, которому неудобно, что факт вообще существует.

– Это моя работа, – говорю, и это правда, и мне нужно, чтобы это прозвучало именно как правда, а не как скромность.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем требует разговор о самочувствии.

– У вас усталый вид, – говорит.

– У меня плановая смена в четырнадцать часов вместо восьми. У меня всегда усталый вид.

– Не такой, – говорит он. – Другой.

Не спрашиваю, что он имеет в виду. Я и так понимаю: он различает виды усталости, потому что сам, судя по шрамам, которые я насчитала во время осмотра, знает о них не понаслышке. Виды усталости – это не то, о чем говорят с незнакомыми людьми в первую ночь после ранения.

И тем не менее он говорит.

Утром прихожу с обходом главврача. Мы стоим у его койки минуту, не больше. Обычная формальность перед тем, как двигаться дальше по палате.

– Кто он? – спрашивает главврач тихо, когда мы отходим.

– Без документов. Привезли без сопровождения, без объяснений.

– Ясно, – говорит тоном, которым не говорят про рядовых пациентов. – Скорее всего, заберут сегодня-завтра. Такие обычно долго не задерживаются, переводят в закрытые госпитали, подальше от лишних глаз.

Согласно киваю, потому что это разумно, потому что так всегда происходит с ранеными подобного профиля, потому что у меня нет никаких оснований на это реагировать иначе, чем регистрацией факта в рабочем журнале.

«Забавно, – думаю я, возвращаясь на пост, – что тело реагирует раньше, чем разум успевает подобрать этому название».

Что-то внутри коротко, неприятно сжимается, как будто мне сообщили не рабочую информацию, а что-то, что касается лично меня. Останавливаюсь у раковины, снова мою руки, хотя они чистые.

Это не про пациента. Пациентов переводят каждую неделю, я не запоминаю их лиц дольше суток. Так безопаснее, так меньше выгораешь. Если бы я боялась за исход лечения, это было бы объяснимо. Медицински объяснимо.

Но я боюсь не этого. Я боюсь, что его увезут прежде, чем я успею понять, что именно во мне только что сдвинулось.

Мысль настолько неуместная, что я едва не смеюсь вслух над собой и над ситуацией. Хочется списать это на бессонную ночь, на восемнадцать часов без нормальной еды, на профессиональное выгорание, о котором так любят писать в методичках для врачей полевых госпиталей.

Списать не получается.

Поднимаю голову, в отражении над раковиной вижу себя саму, усталую, с темными кругами под глазами, в мятом халате, застегнутом не на ту пуговицу.

«Врач, – напоминаю я себе. – Не влюбленная девочка. У меня нет права на это чувство здесь, сейчас, к пациенту, чье настоящее имя я даже не знаю».

Отражение не спорит. Но и не соглашается.

Выключаю воду, иду обратно на пост, потому что смена не закончена, потому что кто-то ждет перевязки, потому что где-то в глубине здания, за две двери от меня, лежит человек, который назавтра может исчезнуть из моей жизни.

Исчезнуть так же внезапно, как в нее вошел, и единственное, что я могу с этим сделать, это не думать об этом до тех пор, пока не думать станет невозможно.