Глава 2 Призрак

Боль возвращается вместе с ясностью. Словно организм наконец решает, что притворяться больше не имеет смысла.

Лежу и считаю металлические балки на потолке палатки. Десять. Считаю их не потому, что мне интересно, а потому, что счет – это единственное, что удерживает мысли от того, чтобы вернуться туда, откуда я только что выбрался.

Не помогает.

Песок. Слишком много света для четырех утра.

Мы должны были войти тихо. Захожу первым, за мной Денис, за ним еще трое – стандартный ромб, отработанный до автоматизма за столько лет, что тело двигается быстрее мысли. Разведка подтвердила: объект пуст, охраны минимум, у нас есть окно в сорок минут.

Окна не было.

Услышал щелчок раньше, чем увидел вспышку. Всегда слышу раньше, это не хвастовство, это профдеформация человека, который слишком долго живет по законам чужого прицела.

Денис среагировал первым. Как всегда. Закрыл сектор, который должен был закрывать я, потому что я на долю секунды замешкался, оценивая угол. Та самая доля секунды, за которую нормальный оперативник успевает принять решение, а я вместо этого запомнил, как меняется цвет неба перед рассветом.

Мелочь. Профессиональная мелочь, за которую не отдают под трибунал.

За нее платят по-другому.

Я не видел, как это случилось. Я слышал. Звук, который ни с чем не спутаешь, если слышал его хоть раз. И после этого он вплетается в тебя навсегда, всплывает в самый неподходящий момент, как сейчас, когда я лежу на койке полевого госпиталя и пытаюсь считать балки.

Рука сама тянется к предплечью.

Не к ране, рана в другом месте. Тянется туда, где кожа помнит то, что разум предпочел бы забыть. Я не смотрю вниз. Мне не нужно смотреть, я и так знаю расположение каждой цифры наизусть, знаю их так, как знают адрес, по которому больше некому писать.

Скоро там появится еще одна дата. Это не память. Это долг, который выплачивается процентами каждую ночь.

Останавливаю руку раньше, чем она успевает договорить то, что обычно говорит только мне. В палатке кто-то есть.

Открываю глаза, угол обзора позволяет оценивать расстояние и положение тела относительно входа. Девушка стоит у соседней койки, спиной ко мне, разбирается с перевязкой у другого раненого, и меня она пока не видит.

У нее усталая спина, как у человека, который слишком долго держит себя прямо через силу.

Она поворачивается, замечает, что я не сплю, и подходит.

– Как самочувствие?

– Жить буду, – отвечаю коротко, потому что вежливость требует продолжения, добавляю то, чего говорить не планировал: – Судя по всему, вашими стараниями.

Она садится на край соседнего табурета, это слишком близко, ближе, чем требует профессиональная дистанция, ближе, чем я готов терпеть от кого бы то ни было в состоянии, когда контроль над телом мне только предстоит вернуть.

Ей незачем садиться так близко. Она либо не понимает этого правила, либо сознательно его нарушает – и оба варианта мне не нравятся одинаково.

– У вас усталый вид.

– Вы уже говорили.

– А вы не ответили.

– Да, у меня всегда усталый вид.

Она произносит это с легкой иронией, она как броня, я узнаю этот прием, сам им пользуюсь. Но я вижу под иронией то, что она пытается спрятать: настоящую усталость, ту, что копится не от смен, а от количества смертей, которые проходят через твои руки быстрее, чем ты успеваешь их оплакать.

– Не такой, – говорю. – Другой.

Она замирает на секунду, как будто не ожидала, что кто-то заметит разницу.

Мне не следовало это говорить. Наблюдательность – это рабочий инструмент, а не повод для разговора с человеком, которого я вижу второй раз в жизни.

Девушка не спрашивает, что я имею в виду. Это тоже профессионально, молодец, не лезет туда, куда не приглашали. Мне бы стоило оценить эту деликатность.

Вместо этого я чувствую раздражение.

Не на нее, на себя – за то, что позволил разговору зайти дальше, чем позволяет протокол безопасности, который я соблюдаю даже наедине с самим собой.

За то, что запомнил цвет ее глаз раньше, чем успел понять, кто вытащил меня из-под обстрела. За то, что рука снова непроизвольно тянется к предплечью, а она это замечает, я вижу, как ее взгляд на долю секунды опускается туда, где под бинтами и марлей скрыто то, что не объясняют никому.

– Не трогайте, – говорю резче, чем требуется. Резче, чем позволительно говорить с человеком, который вытащил тебя с того света.

Она вскидывает бровь, но не обиженно, скорее с профессиональным интересом, будто фиксирует симптом.

– Я и не трогаю.

– Взглядом трогаете.

Это грубо. Это несправедливо. Это единственный способ, которым я умею говорить людям «не подходите», не произнося этих слов вслух.

Она молчит секунду, потом встает, без обиды, спокойно, как будто мой тон ее не задел, а лишь подтвердил какую-то догадку.

– Хорошо, – говорит. – Не буду.

Уходит к следующей койке.

«Так надо, – говорю я себе. – Дистанция – это не жестокость, а необходимость. Люди, которые подходят ко мне слишком близко, обычно платят за это дороже, чем готовы заплатить».

Мысль не успокаивает, а наоборот, тянет за собой другую, которую я до этого момента гнал прочь усилием воли.

Кто знал маршрут?

Закрываю глаза, но вместо сна включаю то единственное, что умею делать хорошо в любом состоянии: анализ.

Маршрут знали пятеро. Командование, оперативный штаб, координатор на земле – это без учета тех, кто согласовывал само решение о выходе. Пятеро человек, каждый из которых имел допуск, каждый из которых по бумагам чист.

Охрана минимальная. Так было сказано. Охрана оказалась развернутой заранее, будто нас ждали не сорок минут, а ждали с точностью до минуты входа.

Совпадений такого уровня не бывает.

Лежу неподвижно, глядя в те же десять балок, но считаю уже не их, а считаю тех, кто мог знать точное время операции с точностью, достаточной для засады.

Список короткий. Слишком короткий, чтобы быть случайностью, и слишком закрытый, чтобы быть внешней утечкой.

Значит, свои.

Мысль встает на место с тем же холодным щелчком, с которым встает затвор. Без эмоций, чисто механически, потому что эмоции сейчас непозволительная роскошь.

Первая привычная реакция: прикинуть варианты собственного отхода, если информация подтвердится. Куда, как, с каким прикрытием. Годами тренированный рефлекс, работающий быстрее сознательной мысли.

Вторая реакция ломает первую пополам.

Она видела меня без сознания. Она вытаскивала меня, когда я был бесполезным грузом на ее руках. Она сидела рядом дольше, чем требовал протокол, и спрашивала про усталость, которую не должна была замечать.

Если утечка подтвердится, если те, кто слил маршрут, узнают, что я выжил, – первое, что они сделают, это выяснят, кто меня спас. Я бы сам так сделал.

И тогда опасность будет угрожать не только мне.

Я открываю глаза, в палатке тихо, только мерное попискивание мониторов и чье-то сбитое дыхание через две койки от меня.

Нахожу девушку взглядом, она стоит у дальнего стола, что-то записывает в журнал, отвернувшись, не подозревая, что минуту назад стала частью уравнения, в котором до этого были только я, только моя вина, только мой список погибших.

Боюсь не за себя. Это странно, и это впервые.

Это чувство настолько незнакомое, что я не сразу понимаю его природу, а когда понимаю, оно пугает больше, чем сама мысль о предательстве.

Нас ликвидируют, и это не моя фантазия.