Глава 3 Алена

Тревогу объявляют без сирены. Это то, что отличает настоящую опасность от учебной: никто не хочет, чтобы противник услышал, что его заметили.

Свет гаснет резко, весь корпус разом, и в темноте я слышу, как кто-то из медсестер роняет поднос. Звон металла о настил кажется оглушительным в тишине, которая наступает следом.

– Всем оставаться на местах, – говорит голос дежурного офицера из коридора, но в его тоне нет той уверенности, которая должна быть у человека, отдающего приказ в контролируемой ситуации.

Что-то не так. Не так, как бывает при плановых учениях, не так, как бывает при обычной проверке периметра.

Стою посреди палаты с ампулой в руке, так и не успев ее вскрыть, и первая мысль не о собственной безопасности, не о протоколе эвакуации, который я обязана знать наизусть.

Первая мысль: где он?

Он лежит в дальнем углу, в темноте я вижу, как мужчина уже приподнимается на локте, несмотря на швы, несмотря на то, что любое резкое движение может навредить.

Он не паникует. Он слушает.

Подхожу рефлекторно, не задумываясь о том, что это неправильно, что я должна сейчас организовывать эвакуацию тяжелых, а не стоять рядом с одним конкретным пациентом.

– Что происходит? – шепчу.

– Периметр, – говорит мужчина тихо, без вопросительной интонации. – Кто-то снял внешнее освещение до того, как отключили основное питание, это не авария.

Снаружи раздается звук, который я слышала десятки раз за последние два года и который никогда не переставал вызывать во мне ледяной, парализующий холод под ребрами: короткая очередь, потом еще одна, дальше, ближе к воротам.

Не учения. Не проверка.

Свет фонарей мечется за брезентовыми стенами, это не ровный свет патруля, а рваный, суетливый, свет людей, которые бегут, а не ходят маршрутом.

Замираю на секунду дольше, чем позволительно.

Я умею действовать в хаосе. Я умею останавливать кровотечение под артобстрелом, умею шить кожу, пока рядом рвутся мины. Но это другое, это не про чужую кровь, это про то, что я впервые за долгое время боюсь не за пациентов вообще, а за одного конкретного человека, и это чувство настолько незнакомое, что тело реагирует раньше разума.

– Короткова, – окликает дежурный офицер откуда-то из темноты, – эвакуация тяжелых через южный выход, немедленно!

Южный выход в противоположной стороне от того угла, где лежит тот странный военный без имени. Я делаю шаг в сторону своей обязанности и останавливаюсь.

Это неправильно. Это против всех правил, которым меня учили: врач не выбирает пациента, врач спасает того, кого может спасти в первую очередь, по степени тяжести, а не по каким-то личным основаниям.

Он уже на ногах, но шатается, держится за спинку койки, но стоит, и в этом стоянии больше воли, чем должно быть у человека с его повреждениями.

– Иди, – говорит он мне. Голос ровный, будто отдает приказ, хотя не имеет на это никакого права в моем госпитале. – Я справлюсь сам.

Не справится. Еще одно резкое движение, и шов разойдется, а рядом никого не будет, кто сможет его перевязать в темноте, под огнем, за считаные минуты.

Не думаю дальше рационально. Решение принимается где-то на уровне, который не подчиняется протоколу.

– Нет, – говорю твердо, так, чтобы у него не осталось иллюзий, что это обсуждается. – Со мной.

Он оценивающе смотрит на меня секунду, как будто взвешивает, стоит ли спорить, и, видимо, решает, что время дороже спора.

Закидываю его руку себе на плечо. Он тяжелее, чем казался на койке, и каждый шаг отдается в его теле сдавленным звуком, который он старается не издавать вслух.

Держись. Просто держись, пока мы не выйдем отсюда.

Снаружи хаос гуще, чем я представляла из палатки. Люди бегут в разные стороны, кто-то кричит координаты, кто-то тащит носилки, а за забором, у ворот, вспышки становятся регулярными, как будто там уже не перестрелка, а полноценный штурм.

Мы не идем к южному выходу.

Я веду его в противоположную сторону, к техническому проходу за складом медикаментов, о котором знаю только потому, что месяц назад заблудилась там в поисках просроченных ампул для утилизации.

Это безумие. Я не имею права принимать такие решения в одиночку.

Но я уже приняла его – и не собираюсь пересматривать.

Мы протискиваемся между контейнерами, и в какой-то момент он теряет равновесие – швы, кровопотеря, слишком долгий путь для тела, которое еще сутки назад считалось клинически нестабильным.

Он падает вперед, я успеваю поймать его всем телом, так что на секунду мы оказываемся вплотную друг к другу в узком проходе между ящиками.

Дыхание мужчины сбито, это от боли, не только от нагрузки. Моя рука лежит у него на груди, там, где сердце бьется слишком быстро для человека в его состоянии, и я чувствую этот ритм ладонью раньше, чем успеваю сосчитать его профессионально.

Это не тот контакт, который бывает между врачом и пациентом. Это другое. Слишком близко, слишком долго, слишком осознанно с обеих сторон.

Он не отстраняется. Я тоже.

Несколько секунд мы стоим в темноте между ящиками, пока снаружи звучат выстрелы, а внутри этого узкого пространства существует что-то, чему нет места ни в одном протоколе.

– Вы должны были бежать в другую сторону, – говорит он тихо, почти у самого уха.

– Вы должны были остаться лежать, – отвечаю так же тихо.

– Оба варианта отменяются, – в этом есть что-то похожее на сухую иронию впервые за все время нашего знакомства.

Я должна отпустить. Отступить на шаг, вернуть дистанцию, вспомнить, что я врач, а не участница чего бы то ни было личного в эту секунду.

Я не отступаю.

Выстрелы стихают на мгновение, этого достаточно, чтобы услышать, как кто-то отдает команды по-русски, но не по протоколу, которым пользуется наша охрана. Другие позывные, другой ритм речи.

– Это не спасатели.

– Знаю, – отвечает он. Тон меняется, исчезает ирония, остается холодный расчет человека, который уже понял то, чего я еще не осознала до конца. – Нам нужно уходить сейчас, пока проход свободен.

Мы выбираемся через технический выход в тот момент, когда прожектор на секунду упускает наш угол, и бежим, вернее, я почти тащу его вдоль внешней стены к лесополосе, где темнота гуще и укрытия больше.

Мы останавливаемся, только когда звуки перестрелки становятся достаточно далекими, чтобы позволить себе секунду передышки. Он опирается спиной о ствол дерева, дышит тяжело, одна рука прижата к боку, где, судя по всему, разошелся шов.

Я должна была остаться в госпитале. Должна была выполнять приказ, эвакуировать тяжелых через южный выход, как положено.

Я этого не сделала, и впервые за долгое время не жалею о нарушенном протоколе.

– Как вы себя чувствуете? – тянусь к его боку, чтобы оценить кровотечение.

Он смотрит на меня в темноте, не вижу выражения его лица целиком, только контур, но чувствую, что он смотрит иначе, чем смотрел все предыдущие разы.

– Терпимо.