Глава 22 Призрак

Сознание возвращается медленно, по частям, вместе с ощущением тупой, тянущей боли в груди и запахом больничного антисептика, до странности похожим на тот самый первый день в полевом госпитале.

Жив. Судя по всему, действительно жив.

Открываю глаза, моргаю от яркого света, привыкая к обстановке: палата, капельница, монитор, мерно отсчитывающий сердцебиение.

У изголовья кровати сидит Измайлов. Постаревший чуть больше, чем помню, но взгляд остался тем же цепким, оценивающим.

– Очнулся, – говорит полковник негромко, наклоняясь ближе. – Хорошо. Врачи опасались, что провозишься дольше.

– Сколько прошло? – спрашиваю хрипло, голос звучит чуждо после долгого молчания.

– Двое суток, – отвечает Измайлов. – Операция прошла успешно, но крови потерял много. Повезло, что вовремя доставили.

Алена? Где она?

Хочу спросить сразу, но Измайлов, будто прочитав вопрос по лицу, добавляет коротко:

– С твоей женщиной все в порядке. Отдыхает в соседнем крыле, хотя, зная ее характер, скорее всего, уже на ногах и раздает указания медперсоналу.

Слабая улыбка невольно трогает губы, несмотря на боль.

– Расскажи про Быкова, – говорю, меняя тему, потому что дело слишком важное, чтобы откладывать даже ради облегчения от хороших новостей.

Измайлов достает блокнот, лицо его становится жестче.

– Сначала я выслушаю тебя. Рассказывай все, что знаешь. Каждую деталь.

Говорить трудно, каждое слово требует усилий, дыхание сбивается на середине фраз, но заставляю себя продолжать, зная, что от точности показаний зависит, понесет ли предатель наказание.

– Быков координировал операцию с самого начала, – говорю, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. – Знал маршрут, время выхода, состав группы. Больше никто из посвященных не имел полного доступа к деталям.

– Продолжай, – говорит Измайлов, серьезно смотря в глаза.

– Он лично появился у точки эвакуации, – говорю дальше, голос слабеет, но упрямо довожу мысль до конца. – Отдал приказ не брать нас живыми. Значит, знал, что, если мы выживем и заговорим, ему конец.

Измайлов слушает внимательно, время от времени задавая уточняющие вопросы, и постепенно картина складывается в единое целое, достаточное для официального разбирательства.

– Этого хватит, – говорит наконец полковник. – Начнем процедуру немедленно. Он не уйдет от ответственности.

Наконец-то. После всего пережитого наконец появляется шанс на справедливость.

Дверь палаты открывается, и входит Алена в белом халате, собранная, сосредоточенная, будто последних дней ужаса не было вовсе, хотя тени усталости под глазами выдают правду.

– Время вышло, – говорит твердо, обращаясь к Измайлову, но взгляд ее то и дело возвращается ко мне, будто проверяя, действительно ли я в порядке. – Пациенту нужен отдых.

Измайлов поднимается медленно, мы оба долго смотрим на нее с каким-то новым, уважительным вниманием.

– Алена Алексеевна, – говорит полковник наконец, и в голосе звучит искреннее восхищение, – вы спасли легендарного Призрака. Не каждому дано. Уверен, представление к награде за отвагу будет более чем заслуженным.

Алена качает головой, скрещивает руки на груди.

– Мне не нужны награды, – говорит просто, без тени рисовки. – Мне нужен живой мужчина.

Простые слова, но от них внутри что-то переворачивается сильнее, чем от любой торжественной речи.

Измайлов усмехается коротко, тепло, потом поворачивается ко мне.

– Не отпускай такую девушку, Григорьев, – говорит серьезно, без обычной служебной сухости. – Такое дорогого стоит. Дороже любых наград и званий.

Киваю слабо, соглашаясь полностью, без малейшего возражения. Полковник выходит, оставляя нас одних, и в палате повисает тишина, наполненная чем-то другим, более личным, чем присутствие постороннего человека позволяло минуту назад.

Алена подходит ближе, проверяет показания монитора, поправляет капельницу профессиональным, отточенным движением, но руки ее слегка дрожат, выдавая напряжение, которое она старается скрыть за деловитостью.

– Как самочувствие? – спрашивает, не глядя на меня, сосредоточившись на медицинской карте.

– Лучше, чем должно быть, – говорю тихо. – Учитывая обстоятельства.

Тянусь к ее руке, беру осторожно, и она замирает на мгновение, прежде чем позволить пальцам переплестись с моими.

– Наклонись, – прошу тихо.

Она хмурится, будто хочет возразить, напомнить о необходимости покоя, но что-то в моем взгляде заставляет ее подчиниться. Наклоняется медленно, и когда ее лицо оказывается достаточно близко, притягиваю ее за руку, соединяя наши губы в коротком, но полном благодарности поцелуе.

– Спасибо, – шепчу, отстраняясь на миллиметр, чувствуя, что это слово несет в себе гораздо больше смысла, чем простая вежливость. – За все, моя хорошая, спасибо.

Она отвечает на поцелуй сама, мягко, с той же нежностью, что была между нами всю последнюю неделю, и на секунду весь мир вокруг сжимается до этого единственного момента близости.

Монитор рядом издает короткий предупреждающий писк, реагируя на возросшую частоту сердцебиения, и Алена отстраняется резко, бросая обеспокоенный взгляд на прибор.

– Тебе нужен покой, – говорит снова строго, хотя в глазах читается совсем другое чувство, далекое от строгости.

– Мне нужна ты, – говорю тихо, сжимая ее ладонь чуть крепче.

Алена качает головой, но улыбается, и в этой улыбке столько тепла, что боль в груди на мгновение отступает сама собой.

– Я никуда не денусь, – говорит мягко. – Но сейчас тебе действительно нужно отдохнуть. Я как врач тебе говорю, как специалист, который слишком долго боролся за твою жизнь, чтобы позволить тебе все испортить сейчас, Григорьев.

Киваю, закрывая глаза, чувствуя, как усталость наконец побеждает, но перед тем, как окончательно провалиться в сон, успеваю произнести последнее, самое важное:

– Останься.

– Останусь, – отвечает тихо, садясь рядом, продолжая держать мою руку в своей. – Сколько тебе понадобится.

Навсегда, если получится.

Впервые за долгие годы позволяю себе надеяться на это слово без страха и сопротивления.