Глава 21 Алена

Гул вертолета нарастает с каждой секундой, и вместе с ним нарастает лихорадочный стук моего собственного сердца.

Пятнадцать минут. Только пятнадцать минут, чтобы добраться до борта, пока он не улетел без нас.

Внизу начинается движение, преследователи разворачиваются к плато, готовясь встретить вертолет огнем, если понадобится.

– Сейчас, – командует Михаил тихо, срываясь вперед из укрытия.

Бегу следом, сжимая автомат, чувствуя, как адреналин заглушает усталость последних дней.

Вертолет появляется над плато, снижаясь стремительно, поднимая клубы пыли и мелких камней винтом. Быков что-то кричит своим людям, указывая в нашу сторону, кто-то заметил движение.

Первые выстрелы разрывают ночь почти одновременно с обеих сторон.

Пятнадцать минут. Тринадцать теперь, если верить внутренним часам, отсчитывающим каждую секунду с почти невыносимой ясностью.

Михаил стреляет короткими очередями, прикрывая наше продвижение к вертолету, и я двигаюсь рядом, стараясь держаться его линии огня, используя каждое укрытие на пути. Пуля высекает искры из камня совсем рядом с моей головой, и инстинкт заставляет пригнуться ниже, но я продолжаю двигаться вперед.

Не останавливайся. Останавливаться сейчас означает не добраться до спасения вовсе.

Один из людей Быкова падает от ответного огня Михаила, второй отступает за машину, продолжая стрелять оттуда.

Двенадцать минут.

Вертолет садится на плато, дверь распахивается, несколько человек выпрыгивают на землю, прикрывают наш подход, кто-то внутри машет рукой, призывая торопиться, и это зрелище наполняет меня отчаянной, почти истерической надеждой.

Бросаемся к машине через открытое пространство, самое опасное место на всем маршруте, ничем не защищенное от прицельного огня. Слышу свист пуль вокруг, чувствую, как каждая клетка тела кричит от ужаса, но продолжаю бежать, не сбавляя темпа.

Десять минут.

Михаил резко разворачивается на бегу, стреляет в сторону преследователей, давая мне драгоценные секунды, чтобы сократить расстояние до вертолета. Именно в этот момент все меняется.

Слышу глухой звук удара, не выстрела, а именно попадания, и вижу, как Михаил спотыкается на бегу, тело дергается неестественно, рука прижимается к груди почти рефлекторно.

Нет!

– НЕТ! – кричу, разворачиваясь к нему, забывая на мгновение обо всем остальном, о преследователях, о вертолете, о драгоценных минутах, тающих с каждой секундой.

Он падает на колени, потом на бок, кровь уже проступает сквозь ткань куртки в области груди, я вижу это даже в суматохе, слишком близко к жизненно важным органам, чтобы это можно было списать на простое ранение.

Не смей! Не смей умирать здесь, после всего, через что мы прошли вместе!

Бросаюсь к нему, игнорируя продолжающуюся перестрелку вокруг, игнорируя крики из вертолета, требующие немедленно бежать.

– Не останавливайся, – хрипит Михаил, пытаясь оттолкнуть меня в сторону вертолета здоровой рукой. – Беги без меня.

Никогда!

– Заткнись, – говорю резко, срывая с себя платок, прижимая ткань к ране, стараясь остановить кровотечение хотя бы частично. Кричу сквозь свист пуль и гул винта вертолета. – Мы уходим вместе – или не уходим вовсе!

Пули продолжают свистеть вокруг, одна высекает искры буквально в метре от нас, и здравый смысл кричит о необходимости немедленно двигаться, спасать себя, использовать оставшееся время эвакуационного окна.

Восемь минут.

Вместо этого хватаю Михаила под руки, используя всю силу, накопленную годами физической работы в госпиталях, поднимаю его тяжелое тело, взваливая руку себе на плечи.

– Иди! – кричу сквозь грохот выстрелов и рев вертолетных лопастей.

Двигаемся к вертолету медленно, слишком медленно для оставшегося времени, каждый шаг дается с трудом из-за раненого, обмякшего рядом со мной тела.

Один из наемников появляется сбоку, поднимает оружие в нашу сторону, и в это мгновение время будто замедляется до предела.

Не успею среагировать. Не успею закрыть его собой, не успею ничего.

Рядом появляются люди в обмундировании и балаклавах, раздаются выстрелы, наемник падает, не успев выстрелить в ответ.

Шесть минут.

Продолжаем движение к вертолету из последних сил, дыхание рвется из груди, руки дрожат от напряжения, но останавливаться нельзя, каждая потерянная секунда может стоить Михаилу жизни.

Наконец кто-то из эвакуации оказывается рядом, подхватывает Михаила с другой стороны, помогая тащить его последние метры до открытой двери вертолета.

Четыре минуты.

Заваливаемся в вертолет все вместе, и в этот момент словно вся сдерживаемая последние дни энергия разом покидает тело, оставляя после себя только опустошение и панический страх за жизнь человека, лежащего теперь на полу вертолета.

– Держитесь! – кричит пилот, вертолет начинает подниматься почти сразу же, не дожидаясь полной готовности пассажиров.

Внизу продолжается перестрелка, кто-то из группы прикрытия стреляет вслед поднимающейся машине, но с каждой секундой опасность отдаляется, растворяется в темноте ночи под нами.

Успели. Успели буквально в последний момент.

Но радость от спасения мгновенно вытесняется новой, более острой тревогой, когда смотрю на Михаила, лежащего рядом, бледного, с раной на груди, продолжающей кровоточить, несмотря на импровизированную повязку.

– Держись! – говорю резко, переходя в режим врача, отбрасывая эмоции ради практических действий, необходимых для спасения его жизни. – Не смей отключаться сейчас, слышишь меня? НЕ СМЕЙ!

Он смотрит на меня мутным взглядом, губы шевелятся, пытаясь что-то произнести, но звук почти не слышен за грохотом вертолетных лопастей.

– Не разговаривай, – обрываю резко, разрывая ткань на его груди для более тщательного осмотра раны. – Береги силы! Аптечка, мне нужна аптечка! Что у вас есть?

Пуля прошла высоко, возможно, задела легкое, но, кажется, не достигла сердца. Есть шанс. Есть реальный шанс, если успеем добраться до нормального госпиталя вовремя.

Кто-то дает мне коробку, открываю, ищу что нужно, чистую марлю прижимаю к ране плотнее, стараясь остановить кровотечение, руки двигаются автоматически, отработанными годами практики движениями, хотя внутри все сжимается от ужаса при мысли о том, что могу потерять его именно сейчас, после всего пережитого вместе.

– Обещал, что доведешь меня до безопасности, – шепчу, склонившись над ним, продолжая контролировать кровотечение. – Теперь моя очередь выполнять это обещание вместо тебя! Слышишь? Вместе!

Ты отвечал за мою безопасность все эти дни. Теперь я отвечаю за твою жизнь. Мы оба отвечаем друг за друга, и никак иначе.

Он слабо улыбается сквозь боль, взгляд теряет фокус, но пальцы находят мою руку, сжимают слабо, но настойчиво.

– Знал, что не бросишь, – шепчет едва слышно, прежде чем сознание окончательно покидает его.

– Не смей терять сознание! – кричу отчаянно, продолжая держать рану под давлением, чувствуя, как паника накатывает волнами, несмотря на весь профессиональный опыт. – Призрак, слышишь меня? Не смей!

Пилот что-то кричит в переговорное устройство, вызывая экстренную медицинскую поддержку на месте посадки, а я продолжаю бороться за его жизнь здесь, в дрожащем от вибрации вертолете, единственным доступным способом, оставшимся в моем распоряжении.

Продержись. Просто продержись еще немного. Мы почти в безопасности. Ты обещал остаться со мной, а я не позволю этому обещанию остаться невыполненным.