Глава 5 Алена

Призрак идет впереди, и я впервые вижу этого мужчину не как пациента.

Он останавливается через каждые сто метров, приседает, касается пальцами земли, поднимает голову, прислушивается. Не суетливо, а методично, как человек, для которого это не тревога, а язык, на котором он думает быстрее, чем говорит.

Час назад его пришлось тащить на себе, потому что он едва держался на ногах. Сейчас мужчина ведет себя так, будто эта местность для него открытая книга, а вокруг – просто камни и кусты.

– Здесь недавно проходил скот, – тихо говорит, не оборачиваясь. – Значит, где-то рядом жилье. Нам туда не надо.

Меняет направление на пару градусов, приходится идти следом, стараясь ступать так же аккуратно, но все равно получается шумнее и менее уверенно.

Страшно. Не так, как страшно от выстрелов, от них я давно научилась отключаться, это профессиональный навык. Страшно другое: смотреть на человека и видеть, что под слабостью, которая была совсем недавно, скрывается кто-то, способный на поступки, которые никогда не понять до конца.

Призрак останавливается у высохшего русла реки, вглядывается в противоположный склон, потом кивает сам себе, словно получил подтверждение с какой-то внутренней карты.

– Знаю это место, – говорит. – Заброшенный дом, два года назад его использовали как перевалочный пункт. Если его не разрушили с тех пор, переночуем там.

– Помните маршруты операций двухлетней давности с точностью до склона?

– Помню то, что может спасти жизнь, – отвечает. – Остальное забываю сознательно.

Хотелось бы забывать так же избирательно.

Какое-то время идем молча. Тишина здесь другая, не такая, как в госпитале. Она не наполнена писком мониторов и чужими стонами, а густая, почти осязаемая, и в ней слишком много места для мыслей, которые обычно удается отогнать работой.

Эта война была выбрана не ради подвигов. До подвигов никому не было дела.

Мой взгляд задерживается на спине идущего впереди мужчины, на том, как ровно он держит плечи, несмотря на боль. Вспоминаю совсем другую спину, хотя уже который год не получается вспомнить лицо так же ясно, как спину, уходящую туда, откуда не возвращаются.

Не время об этом думать. Прекращай, Алена.

Призрак оборачивается, словно почувствовав, что спутница отстала не только физически, но и мысленно.

– Устали?

– Нет. Задумалась.

– О чем?

О человеке, которого больше нет. О том, что до сих пор непонятно, что заставляет идти за этим мужчиной через горы вместо того, чтобы искать безопасное место подальше от всего этого.

– Ни о чем важном, – отвечаю вместо честного признания.

Он не настаивает. Это тоже что-то новое – умение не давить там, где собеседник не готов отвечать, хотя сам он избегает подобных вопросов гораздо более грубыми способами.

– Раз уж вы настаиваете на своей версии, что отвечаете за меня, – говорю, меняя тему, – может, для начала расскажете, куда именно вы меня ведете?

– В дом с крышей и без окон, что в нынешних обстоятельствах уже роскошь.

– Звучит заманчиво.

– Могу предложить вариант получше, но нечем.

Похоже на шутку. Значит, Призрак умеет шутить, просто делает это так редко, что каждый раз это звучит как случайность, а не как привычка. Надо это запомнить.

Подъем по каменистому склону продолжается, и мой взгляд невольно цепляется за то, как мужчина выбирает точку опоры. Он это делает не наугад, а словно заранее видит, куда шагнуть, чтобы не оступиться. Каждое движение экономно, ничего лишнего, хотя я знаю, что ему трудно.

Этой собранности стоило бы опасаться. Вместо этого – только желание смотреть на нее дольше.

– Вы всегда так двигаетесь?

– Как?

– Так, будто просчитали каждый шаг заранее.

Он на секунду замирает, оценивая вопрос.

– Раньше двигался быстрее, увереннее. Сейчас каждый шаг требует расчета, потому что цена ошибки выросла.

– Цена ошибки для вас или для меня?

Он смотрит дольше, чем требует ответ на этот вопрос.

– Для обоих, – звучит тихо. – Что, полагаю, снова доказывает: отвечаю за вас я, а не наоборот.

– Уже обсуждали это, – в моем голосе против воли проскальзывает легкость. – Позицию менять не планирую.

– Упрямая.

– Настойчивая. Есть разница.

Он издает короткий звук, почти смех, и что-то в этом звуке заставляет на секунду забыть об усталости, о горах, об опасности позади.

Вот в чем проблема. Не стоит замечать, как редко этот мужчина смеется, и как сильно хочется, чтобы это случалось чаще.

Разговор сам собой затихает через несколько шагов, оставляя после себя странное, почти уютное молчание. Редкость для людей, знакомых пару часов.

– Вас кто-то ждет? – вдруг спрашивает Призрак, не оборачиваясь. – Дома. Не здесь.

Этот вопрос застает врасплох сильнее, чем любая засада. Нет. Был. Но не в том смысле, который имеется в виду.

– Никого, – звучит вслух. Коротко. Так, чтобы не пришлось ничего объяснять.

– Ответ прозвучал тяжелее, чем должен был.

Он тоже умеет слышать то, что между слов. Не только читать следы на земле.

– У каждого есть прошлое, – произношу, с трудом сохраняя ровный тон. – Необязательно обсуждать его посреди побега.

Призрак смотрит на меня секунду, потом кивает, принимает границу без споров, чего не стоило ожидать после его собственной резкости час назад.

– Справедливо.

Пусть на этом и остановится.

Дальше он не расспрашивает. Вместо этого лицо Призрака снова меняется, словно какая-то мысль зацепилась за него и потянула в сторону, недоступную для понимания.

– Что? – задаю вопрос, когда замечаю перемену.

– Ничего, – слишком резко для простого вопроса.

Вот оно. Опять.

– Вы что-то услышали?

– Показалось, – бросает и ускоряет шаг, насколько это возможно для человека после операции, словно разговор окончен раз и навсегда.

Мне остается идти следом, глядя на напряженную спину в темноте.

Вот чего я боюсь на самом деле. Не погони, не выстрелов, не людей, идущих следом. Закрытости и отстраненности.

Впереди между камнями в свете выглянувшей луны уже виден силуэт низкой, покосившейся крыши.

Призрак замедляет шаг у входа, оглядывается коротко, без прежней резкости.

– Дальше пойду первым, – говорит. – Просто на всякий случай.

Просто на всякий случай. Как будто существует случай, когда рядом с ним все может быть иначе. В этом я точно сомневаюсь.