Глава 6 Призрак

Дом встречает тишиной, которая пугает сильнее, чем звук.

Пустая коробка с обвалившейся крышей в дальнем углу, запах сырой глины, въевшийся в стены за годы отсутствия хозяев. Вхожу первым, останавливаюсь у порога, прислушиваюсь.

Никого живого. Ни следов, ни запаха дыма, ни звука дыхания, кроме моего собственного.

Двигаюсь вдоль стен, проверяю каждый угол, каждую нишу, где мог спрятаться человек или устройство слежения. Ладонь прижата к боку, там, где швы.

Но о них не сейчас. Сначала периметр, потом все остальное.

За спиной слышны осторожные шаги девушки. Она молчит, давая мне закончить проверку.

Раскладываю у входа то немногое, что нашлось в доме: пустые банки, растяжку из проволоки, снятой с оконной рамы. Примитивно, но этого достаточно, чтобы предупредить за несколько секунд.

– Что это? – спрашивает.

– Сигнализация. Бедная, но рабочая.

Заканчиваю обход, прислоняюсь к стене у дальнего окна. Дыхание сбито сильнее, чем должно быть после простого осмотра дома.

Сутки. Всего сутки прошли после операции, которую она сама и провела. Тело не забыло об этом, даже если разум делает вид, что справляется.

– Костер разведем? – спрашивает Алена, глядя на следы от кострища.

– Нет. В темноте дым виден за километры.

Она кивает, садится у стены, обхватив колени руками.

Сам опускаюсь на пол напротив, стараясь, чтобы это выглядело естественно. Не получается, чувствую, как что-то теплое расползается под тканью, швы точно не выдержали перехода через горы.

– Кровь идет, – говорит она не как вопрос, а как диагноз, поставленный с одного взгляда на мою позу. – Я вижу, как вы держитесь за бок. Это мой шов, я знаю, как он выглядит целым, и вижу, что сейчас он не такой.

Она права. Она всегда права в том, что касается тела. Она знает лучше, чем кто бы то ни был за последние годы, и именно это выбивает почву из-под ног быстрее, чем любое другое признание.

– Терпимо, – говорю.

– При разошедшемся шве в антисанитарных условиях терпимо быть не может, – встает и подходит ближе. – Покажите.

– Не сейчас.

– Я сама его накладывала, Призрак. Я знаю точное количество узлов и точное место, где он разойдется первым, если нагрузка будет чрезмерной. Судя по нашей ночной прогулке, именно это и произошло. Не спорьте со мной по поводу моей работы.

Спорить бессмысленно. Она оперировала, буквально держала мою жизнь в своих руках, и притворяться перед ней, что я справлюсь без ее вмешательства, глупее, чем сама рана.

Алена опускается рядом на колени и тянется к пуговицам рубашки. Перехватываю ее запястье.

– Я сам.

– Вы даже наклониться не можете без гримасы боли. Хватит геройствовать. Это не тот случай, когда ваша гордость важнее давления, которое я, между прочим, лично поднимала капельницами трое суток назад.

Она не отступит. Наверняка никогда не отступает, когда речь идет о работе, которую сделала своими руками и которую не собирается портить из-за моего упрямства.

Отпускаю ее запястье. Медленно снимаю рубашку, каждое движение отдается болью в боку. Ткань прилипла к коже, отрывать ее приходится с усилием, от которого темнеет в глазах.

Алена включает фонарик на телефоне и направляет луч на шов.

– Как я и думала, – говорит, профессионально осматривая рану, без тени смущения при виде чужого обнаженного тела – для нее это не новость, а работа, которую она выполняла десятки раз. – Рана разошлась почти на всю длину. Нужно перевязать сейчас.

– У вас нет бинтов.

– Значит, найду замену.

Снимает с себя медицинский халат, под ним еще голубая униформа, резким, уверенным движением разрывает его на длинные полосы.

– Ложитесь.

– Я обойдусь сидя.

– Ложитесь, – повторяет с железной интонацией.

Опускаюсь на спину, на холодный земляной пол, Алена садится рядом, склоняясь над раной. Зажимает телефон между плечом и щекой, освобождая руки. Пальцы касаются кожи вокруг шва. Делает это уверенно, привычно, как человек, для которого это тело давно не загадка.

Не время для этого. Совсем не время, Призрак.

– Больно? – спрашивает, не отрывая взгляда от работы.

– Терпимо.

– Врете профессионально, я помню. Вы что-то подобное говорили и на операционном столе, еще в полубреду.

Она наклоняется ближе, чтобы лучше видеть при тусклом свете, и ее лицо оказывается в считаных сантиметрах от моего. Я чувствую ее дыхание на своей коже, вижу капли пота на виске, слышу, что ее сердце бьется чуть быстрее, чем того требует простая перевязка.

– Хватит, – говорю резко, отворачиваясь.

– Что хватит?

– Смотреть так.

– Как «так»? – Алена поднимает взгляд к моим глазам, не переставая затягивать повязку.

Не отвечай. Не давай ей повода копать глубже.

– Просто заканчивайте, – стараюсь, чтобы голос звучал холодно.

– Именно это я и делаю, – спокойно отвечает девушка. – А вы прячетесь за раздражением, потому что вам неловко от того, что кто-то видит вас настоящим, а не таким, каким вы выстраивали свой образ годами.

Она снова права, и это невыносимо сильнее, чем сама боль.

– Вы ничего не знаете о том, что мне удобно, – цежу сквозь зубы.

– Я знаю твое тело лучше многих людей в твоей жизни, Призрак, – говорит она, туго затягивая последний узел, отчего я делаю сдавленный вдох. – В тот день, когда тебя привезли, я в буквальном смысле собирала тебя. Так что не говори мне, что я не имею права смотреть.

Ее ладони на секунду замирают на моей груди, там, где сердце бьется так, что она наверняка это чувствует.

Убери руки. Пожалуйста, убери руки, пока я не забыл, зачем нужна эта дистанция.

– Готово, – говорит тихо, но не отстраняется сразу.

Смотрю на нее снизу вверх и впервые за долгое время не нахожу в себе сил сказать что-то резкое, что заставило бы ее отступить.

– Без меня ты бы истек кровью в этом доме, – говорит уже мягче. – И без меня рядом с собой ты так и останешься тем, кем себя называешь, – призраком. Тенью без права на слабость. А мне сейчас нужен не призрак. Мне нужен живой человек, который хотя бы раз позволит позаботиться о себе не потому, что обязан, а потому, что сам этого хочет.

Эта девчонка видит меня насквозь. Видит с самого начала, и я уже не уверен, что смогу провести прежнюю границу между этими двумя взглядами.

Молчу, потому что любой ответ будет либо ложью, либо признанием, к которому я не готов. Алена наконец отстраняется, садится рядом и выключает фонарик. В темноте слышно только наше дыхание, слишком синхронное для случайности.