Глава 7 Алена

Просыпаюсь от холода раньше, чем от света.

Ночь выдалась не такой, как я рассчитывала: без огня температура в доме опустилась почти до уличной, и где-то в темноте организм сам нашел решение задолго до того, как разум успел его одобрить.

Лежу, прижавшись к боку мужчины, который согревает меня своим теплом в этом промерзшем помещении, и моя голова покоится на его плече. Открываю глаза постепенно, стараясь не выдать пробуждение резким движением.

Он не спит.

Я чувствую это раньше, чем убеждаюсь в этом взглядом, по тому, как напряжены мышцы под моей щекой. Это не расслабленное тело спящего человека, а натянутая пружина, готовая сработать от малейшего звука снаружи.

Он не спал всю ночь. Караулил, пока я грелась, прижимаясь к его сломанному телу, а он в это время прислушивался к каждому шороху за стенами.

Приподнимаюсь на локте, стараясь не потревожить повязку на боку.

– Доброе утро, – тихо говорю.

– Доброе, – отвечает он, не поворачивая головы. Взгляд по-прежнему устремлен на дверной проем, сквозь щели которого пробивается серый рассветный свет.

Смотрю на его предплечье, лежащее рядом с моим, и при утреннем освещении татуировки видны отчетливее, чем ночью при слабом свете фонарика. Цифры – это даты, и все они в огне. Взгляд скользит по одной из них, и что-то внутри обрывается коротким, знакомым до боли толчком.

Этот месяц. Этот год.

Число совпадает. Совпадает настолько точно, что это не может быть случайностью, хотя разум отчаянно ищет любое другое объяснение.

Марат.

Имя всплывает само, без разрешения, вместе с картинкой, которую годами удавалось держать на расстоянии: его спина, такая же прямая, такая же упрямая, уходящая туда, откуда он обещал вернуться, но не вернулся.

Кольцо так и осталось лежать в коробке, потому что расписаться мы не успели, отпуск перенесли, а потом переносить стало нечего.

Он был таким же. Точно таким же невыносимо храбрым человеком, который лез в самое пекло, потому что кто-то должен это делать, и никогда не думал, что кто-то дома считает дни до его возвращения.

Смотрю на цифры на предплечье мужчины рядом и с ледяной ясностью понимаю: где-то в этом списке дат, которые он носит как приговор себе, есть день, ставший последним для человека, которого я когда-то любила.

Возможно, они даже пересекались. Возможно, Призрак знал Горца, служил рядом, слышал его голос в последний раз.

Вопрос готов сорваться с языка. Останавливаю его усилием воли, как останавливают кровотечение.

Не сейчас. Может быть, никогда. Это моя боль, а не тема для разговора между двумя людьми, скрывающимися в чужом доме.

Именно поэтому когда-то выбрала военную медицину, а не спокойную гражданскую практику где-нибудь в теплом кабинете. Не ради подвигов, как объясняла себе годами.

Ради всех тех упрямых, невыносимых, самоуверенных мужчин, которые бросаются туда, откуда не возвращаются, в надежде успеть удержать хотя бы одного из них на этой стороне.

Своего удержать не успела. Может быть, поэтому так вцепилась в этого? И так отчаянно хочу его спасти.

– Замерзли? – спрашивает Призрак, повернув голову.

– Немного, – говорю, отгоняя мысли о прошлом усилием, отработанным годами. – Ночь была холодной.

– Согревались, как могли, – говорит без иронии, скорее констатируя факт.

Встаю, оправляя одежду, и первым делом тянусь к телефону, лежащему в кармане форменной рубашки.

Экран показывает разряженную батарею и отсутствие сети, ни одной полоски, только значок вращающегося поиска, который упрямо ищет связь там, где ее попросту нет.

– Сети нет, – говорю вслух, скорее себе, чем ему.

– И не будет, пока не спустимся ближе к жилым районам, – отвечает мужчина, поднимаясь с усилием, которое старается скрыть, но не может обмануть человека, разбирающегося в подобной боли профессионально.

Убираю телефон обратно, экономя последние проценты заряда на крайний случай. Во рту так сухо, что глотать больно.

– Пить хочется, – говорю, оглядывая пустое помещение в поисках хоть какого-нибудь источника воды.

– Знаю место с родником, километра три отсюда. По пути к деревне, где можно найти что-то более пригодное для жизни, чем эти стены.

– Более подходящее?

– Дом с крышей без дыр, стенами без сквозняков и, возможно, хозяином, готовым принять двух беглецов за разумную плату, – говорит он, проверяя повязку на боку через ткань рубашки. – Тебе нужно нормальное место, чтобы прийти в себя после этой ночи, а мне нужно время, чтобы швы не разошлись при первом же спуске.

Тебе. Обращение звучит естественно после вчерашней ночи, как будто дистанция вежливого «вы» осталась позади вместе с холодом, в том доме, где произошло слишком много, чтобы возвращаться к формальностям.

– Долго идти? – спрашиваю.

– Часа четыре, если не торопиться и делать привалы.

– Тебе нельзя торопиться, – говорю твердо тоном, не допускающим геройства. – Значит, будем идти медленно.

Призрак секунду смотрит на меня, во взгляде что-то похожее на благодарность, спрятанную под привычной сдержанностью.

– Хорошо, – говорит просто, без обычного сопротивления, и эта маленькая победа значит больше, чем должна бы.

Выходим из дома в серое утро, воздух холодный, пахнет сырой землей. Он идет впереди, чуть медленнее, чем вчера, но все так же внимательно проверяя каждый поворот тропы.

Смотрю на спину мужчины, снова вспоминая ту, другую, и на этот раз позволяю себе не гасить воспоминание полностью, а просто пропустить его через себя, как отпускают боль, которую слишком долго держали под контролем.

Может быть, когда-нибудь я расскажу ему про Марата. Может быть, спрошу про эту дату на его руке. Но не сегодня. И вообще, это может быть просто совпадение.

Сегодня достаточно того, что впереди появляется надежда на крышу без дыр, на несколько часов без опасности, на возможность просто дышать рядом с человеком, который постепенно перестает быть просто позывным без лица.

Родник оказывается там, где он обещал, вода холодная и чистая, и несколько минут тишины у воды кажутся почти роскошью после всего пережитого.

Дальше путь спускается вниз, туда, где между холмами уже виднеются первые признаки человеческого жилья, крыши деревенских домов, разбросанных вдоль извилистой дороги.

Еще несколько часов, и появится место, где можно перестать быть беглецами хотя бы ненадолго.

Еще несколько часов, и, кажется, начнется что-то, для чего пока нет подходящего слова, что-то, растущее между нами быстрее, чем позволяют обстоятельства, но уже слишком настойчиво, чтобы это игнорировать.