Глава 8 Призрак

Деревня встретила нас тишиной. Десяток домов вдоль единственной улицы, петляющей между холмами, несколько коз на привязи, дым из печной трубы одного из строений.

Останавливаюсь у крайнего дома, дольше обычного всматриваюсь в окна, прежде чем решить, что двор безопасен.

– Здесь живет пожилая женщина, – говорю тихо. – Одна, мужчин в доме нет. По-русски не понимает, но раньше сотрудничала с нашими за деньги и молчание. Попробуем и сейчас с ней договориться.

Стучу коротко, в определенном ритме, который она должна узнать, если помнит старые правила.

Женщина открывает не сразу. Смотрит долго, оценивающе, взгляд задерживается на пропитанной кровью рубашке, на измученном лице девушки рядом и ее грязной медицинской униформе. Взгляд смягчается, и она кивком приглашает войти.

Говорит быстро, гортанно. Отвечаю на ее языке, коротко, без лишних слов.

– Ты знаешь арабский? – спрашивает Алена, услышав незнакомую речь.

– Достаточно, чтобы выжить, – говорю, не вдаваясь в подробности. – Она согласна приютить нас на пару дней. Просит плату.

Плату, которой у нас нет. После побега у нас почти не осталось наличных.

Алена не колеблется ни секунды, снимает с себя сережки, единственную ценность, которая у нее есть, судя по золотому блеску, дорогую сердцу вещь, а не просто украшение. Протягивает хозяйке на раскрытой ладони без малейшего сожаления на лице.

Она даже не спросила, есть ли альтернатива. Просто сняла и отдала.

Женщина смотрит на серьги, потом на Алену, что-то произносит с сомнением, но забирает их, пряча в складках платья.

– Достаточно? – спрашивает Алена у меня.

– Более чем, – говорю, наблюдая за ней с чем-то вроде удивления. – Она бы взяла и меньше.

– Меньше у нас нет.

Отдала не раздумывая. Люди редко расстаются с личными вещами так легко, особенно те, кто вырос в бедности.

Женщина ведет нас через двор к пристройке, где стоит большая металлическая ванна, наполовину наполненная водой, нагретой на печи. Жестами показывает, что вода готова, оставляет полотенца и кусок домашнего мыла, а затем уходит в дом, оставляя нас одних во дворе, закрытом от улицы глухим каменным забором.

– Ты первый, – говорит Алена, указывая на ванну.

– Обойдусь.

– Не обойдешься, – говорит тоном, который я уже научился не оспаривать. – Рана требует нормальной обработки, а не полевых условий.

Спорить бессмысленно. Она права, и мы оба это знаем.

Снимаю рубашку, штаны, белье, Алена не отворачивается, медленно захожу в воду, стараясь не задеть бок, ванна низкая. Тепло окутывает тело раньше, чем сознание успевает расслабиться, и на мгновение я забываю о побеге, о боли, обо всем, что осталось позади.

Девушка помогает, поливая плечи из ковша, чтобы смыть грязь и запекшуюся кровь с тех мест, до которых самому не дотянуться, не потревожив швы.

– Наклонись, – я без слов подчиняюсь, чувствуя ее пальцы на затылке, которые аккуратно промывают волосы от пыли и пота.

Это не медицинская процедура. Это что-то другое, и мы оба это понимаем, хотя ни один из нас не произносит этого вслух.

– Как ты выучил арабский? – спрашивает, чтобы заполнить тишину чем-то безобидным.

– Я работал здесь не один год, – говорю, закрывая глаза от удовольствия, которое дарит теплая вода. – Язык учишь быстро, когда от понимания зависит жизнь.

– А где еще работал?

– В разных местах, – говорю уклончиво, но без обычной резкости. – Не самых приятных для разговора с девушкой, когда я голый.

– Понимаю, – она не настаивает на продолжении, и это молчаливое понимание значит больше, чем любой дальнейший вопрос.

Я заканчиваю мыться, выхожу из ванны и заворачиваюсь в полотенце. Теперь ее очередь.

– Отвернись.

– Конечно.

Поворачиваюсь спиной к ванне, встаю у калитки, словно на страже, хотя на самом деле просто даю ей возможность уединиться, чего она заслуживает после всего, что мы пережили вместе.

Слышу плеск воды за спиной, короткий вздох облегчения, с которым она погружается в тепло после холода и напряжения.

Не оборачивайся. Не сейчас, когда она наконец может позволить себе быть просто уставшей женщиной, а не врачом на передовой.

Стою так долго, пока не слышу, что плеск воды прекратился и раздался шорох ткани.

– Можно, – говорит наконец.

Я оборачиваюсь, она уже завернулась в большую тряпку, волосы мокрые, на лице нет привычной сосредоточенности, и впервые за все время она выглядит просто как человек, а не как боец.

Женщина возвращается во двор с чистой одеждой для нас обоих. Мужская рубашка и штаны, явно оставшиеся от кого-то из родственников, простое женское платье, чуть великовато, но чистое и теплое.

Переодеваемся по очереди в маленькой пристройке, и, надев местную одежду вместо изорванной военной формы, я чувствую себя менее уязвимым, как будто эта простая ткань способна хоть немного скрыть, кто я такой на самом деле.

Возвращаюсь во двор. Алена уже сидит на скамейке, явно намереваясь дождаться меня.

– Дай посмотрю рану, – говорит, указывая на место рядом с собой.

Сажусь, позволяя все сделать без обычного сопротивления. За последние сутки споры с ней о необходимости осмотра стали казаться пустой тратой сил. Она внимательно ощупывает кожу вокруг шва, хмурится.

– Плохо, – говорит она наконец. – Начинается воспаление.

– Насколько плохо?

– Нужен антибиотик внутримышечно, желательно еще вчера, – говорит она с горечью в голосе. – А у меня ничего такого нет. Ампулу разбила еще в госпитале во время побега.

– Можно что-то попросить у местных, наверняка есть, – стараюсь говорить увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

– Без антибиотика к вечеру может подняться температура, – Алена говорит честно, не скрывая тревоги. – Нужно найти хоть что-то в ближайшие сутки.

– Найдем, – повторяю тверже.

Она заканчивает накладывать новую повязку, откладывает резаной ткани, которую принесла женщина, и я вижу, как она мысленно подсчитывает, на сколько раз еще хватит запасов.

Хозяйка дома приносит поднос с едой. Лепешки, похлебка из чечевицы, кувшин с водой. Едим молча несколько минут, и простая пища после суток на ногах кажется почти роскошью.

После еды Алена садится рядом, я лежу на обшарпанном матрасе в углу комнаты, слишком близко для случайности, и кладет ладонь мне на лоб, проверяя температуру простым, привычным жестом, каким она проверяла десятки пациентов за годы работы.

Замираю под ее рукой.

Не двигайся. Не спугни этот момент резким словом или движением.

Смотрю на нее снизу вверх дольше, чем требует простая медицинская процедура, замечая, как капли воды с ее волос стекают на воротник платья, как усталость на лице смешивается с чем-то похожим на нежность, которую она сама, кажется, еще не готова признать.

– У тебя странные глаза, – говорю тихо, почти шепотом, те же самые слова, что прозвучали в первую ночь моего сознания, только теперь без бреда, без полуобморока, произнесенные совершенно осознанно.

Она убирает руку медленно, воздух между нами становится плотнее.

– Температура немного повышена, – говорит, стараясь держать голос ровным. – Нужно наблюдать до утра.

– Наблюдай, – говорю тихо, не отводя взгляда. – Я никуда не тороплюсь. Но и не умру, я живучий.

– Все вы так говорите.

Не уточняю, что она имеет в виду, проваливаюсь в сон.