Глава 9 Призрак

Пять дней в этом доме стали самыми долгими в моей жизни и одновременно самыми короткими.

Лежу на топчане в маленькой комнате, которую нам выделила хозяйка, и слушаю звуки просыпающейся деревни за окном. Блеяние коз, скрип колодца, чей-то кашель. Обычная жизнь, к которой я давно разучился привыкать.

Пять дней – это слишком много для беглецов. Пять дней – это роскошь, за которую рано или поздно приходится платить.

Рана заживает, инфекция отступила благодаря антибиотику, который Алена все-таки нашла, точнее, хозяйка дома нашла и принесла. Местные только прибедняются, но у них есть все – от оружия до медикаментов.

Тело восстанавливается быстрее, чем я ожидал, но разум весь последний час занят другим. Вчера вечером я заметил машину, которая дважды за час проехала через деревню. Ехала слишком медленно для случайного маршрута.

Сегодня утром сосед хозяйки, обычно молчаливый старик, избегал смотреть в нашу сторону, как будто знал что-то, чего не должен был знать.

Продали. Не русским, что было бы почти облегчением по сравнению с альтернативой. Кому-то из местных группировок, которым выгоднее сдать иностранцев за деньги, чем ссориться с обеими сторонами конфликта разом.

Плен у местных боевиков – это не допросы и трибунал. Это нечто гораздо более неопределенное и медленное, где не действуют никакие правила и конвенции.

Себя я был готов потерять уже давно. Я не готов допустить, чтобы с Аленой это случилось.

Девушка входит в комнату с подносом, приносит воду и лепешки на завтрак, останавливается на пороге, заметив выражение моего лица.

– Что-то случилось? – спрашивает сразу, без предисловий, будто научилась читать перемены в моем настроении быстрее, чем я успеваю их скрыть.

– Нужно уходить сегодня. Возможно, даже сейчас.

Она садится напротив, ставит поднос между нами, но, судя по всему, аппетит пропал у нас обоих.

– Что случилось?

– Вчера машина, сегодня утром старик, – коротко говорю. – Складывается картина, которая мне не нравится.

– Думаешь, нас сдали?

– Думаю, кто-то навел справки о вознаграждении за информацию об иностранцах в округе, – говорю прямо, потому что смягчать сейчас означает терять драгоценное время. – И, судя по молчанию соседа, ответ уже получен.

Она бледнеет, но не паникует, только крепче сжимает пальцы вокруг чашки с водой.

– Русским нас сдадут или...

– Не русским, – обрываю раньше, чем она успевает додумать мысль до конца. – Хуже.

Алена смотрит на меня долгим взглядом, ожидая продолжения, но продолжения не будет, потому что произносить вслух то, что происходит с пленниками у некоторых местных группировок, я не собираюсь.

Она поймет по моему лицу. Достаточно того, что уже поняла.

– Значит, уходим, – говорит твердо, без лишних вопросов, и эта готовность действовать без паники в очередной раз напоминает, почему рядом с ней разум работает яснее, а не наоборот.

Собираем немногочисленные вещи быстро, молча, привычными за пять дней движениями. Хозяйка провожает нас до калитки, вкладывает в руки Алены сверток с лепешками в дорогу, что-то говорит на прощание, и в ее взгляде читается искреннее сожаление, смешанное с облегчением от того, что опасные гости наконец покидают ее дом.

Мы уходим до заката, улицы уже пусты, и направляемся в горы, подальше от дороги, ведущей к соседним населенным пунктам. Алена натягивает платок, прикрывая светлые волосы и часть лица, я тоже пытаюсь сойти за местного.

Первый час мы идем молча, пока деревня не остается далеко позади, и только тогда я позволяю себе немного расслабить постоянно напряженные плечи.

– Как тебя зовут? – вдруг спрашивает Алена, когда мы останавливаемся на короткий привал у ручья. – Или имя все еще секрет, и за его разглашение меня расстреляют?

Вопрос застает врасплох не потому, что он неожиданный, а потому, что за пять дней, проведенных рядом с ней, он назрел настолько естественно, что кажется странным, почему он не прозвучал раньше.

Позывной перестал быть достаточным прикрытием еще несколько дней назад. Она заслужила больше.

– Михаил, – говорю просто, без театральности, без ощущения, что совершаю нечто значимое.

Она произносит имя тихо, будто пробуя его на вкус.

– Михаил, – повторяет. – Подходит больше, чем Призрак.

– Призрак работает лучше в моей профессии, – говорю с тенью улыбки. – Михаил слишком легко запомнить и слишком легко найти по документам.

– А мне нравится Михаил, – говорит просто, и в этой простоте больше тепла, чем в любом комплименте, который я слышал за последние годы.

Продолжаем путь, и через какое-то время она кивает на мое предплечье, на цифры, выбитые вдоль вен, которые сейчас спрятаны под одеждой.

– Расскажешь про них? – спрашивает осторожно, не настаивая, оставляя пространство для отказа.

Пять дней назад я бы раздраженно отмахнулся. Сейчас раздражение почему-то не приходит.

– Первая дата, – говорю, касаясь пальцем самой ранней цифры, я безошибочно могу показать ее даже в темноте и под одеждой, – учебка, друг Сокол. Погиб на учениях по глупой случайности, которую можно было бы предотвратить, если бы я среагировал на полсекунды быстрее.

Алена молчит, внимательно слушая, не перебивая.

– Вторая, – продолжаю я, – Артюха. Снайпер снял его у меня на глазах, я даже не успел понять, откуда стреляли.

Перехожу к следующей дате, задерживаюсь дольше обычного.

– Эта, – тихо говорю я, – Горец.

Голос против воли меняется, становится глуше.

Не сейчас. Не все сразу. Дай ей столько, сколько готов дать, не больше.

– Кем он был? – мягко спрашивает Алена, чувствуя, что этот вопрос требует осторожности.

– Один из лучших людей, которых я знал, – говорю, глядя куда-то поверх ее головы, в сторону далеких гор. – Мы служили вместе три года. Настоящий брат, не по крови, а по всему остальному, что имеет значение.

– Как это случилось?

Скажи ей. Хотя бы часть.

– Не сейчас, – голос звучит тверже, чем хотелось бы. – Это не та история, которую можно рассказать за один привал у ручья.

Она кивает, не споря, точно так же, как делала это раньше, и эта ее способность не давить там, где я еще не готов, снова напоминает мне о том, каким редким человеком она оказалась на моем пути.

Но что-то в ней меняется, я чувствую.

Однажды я расскажу все. Про Горца, про то утро, про то, что случилось потом. Но не сегодня, когда впереди неизвестность, а позади опасность, дышащая в спину.

Мы продолжаем подниматься в горы, и я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время думаю не только о собственном выживании, но и о том, как защитить право этой девушки дожить до старости. Обрести покой, забыть, каково это – бежать по чужой земле от людей, которые хотят ее смерти только за то, что она оказалась рядом со мной.

Теперь я отвечаю за нее.

Не потому, что она позволила, а потому, что по-другому просто не могу.