Глава 10 Алена

Пещеру находим уже в темноте. Невысокий грот в скальном выступе, достаточно глубокий, чтобы укрыться от ветра и посторонних глаз.

Михаил тщательно проверяет ее, прежде чем разрешить мне войти, светит факелом в дальние углы, вслушивается в тишину.

– Безопасно, – говорит наконец. – Разведем небольшой костер, здесь дым не так заметен, его скрывают скалы.

Устраиваемся у входа, где скопившиеся ветки и сухая трава дают скудное, но живое тепло. Огонь тихо потрескивает, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены.

– Нам нужно выйти на связь со своими, – говорю, глядя на пламя, а не на него. – Должен же быть какой-то способ, координаты, кто-то, кому ты доверяешь.

– Нет, – говорит он твердо, без раздумий.

– Почему нет? Мы не можем бесконечно бегать по горам без документов, без оружия, без плана.

– Потому что я не знаю, кому можно доверять, – говорит он резче. – Утечка произошла изнутри, и пока я не выясню, откуда именно, любой контакт с официальными каналами может привести прямо к тем, кто хочет нас найти.

– А какой у тебя план вместо этого? – мой голос звучит резче, чем я хотела. – Идти дальше по горам, пока не закончатся силы или пока нас не найдут те, кто ищет? Или совсем другие люди?

– План будет, – говорит мужчина, но в его голосе слышна неуверенность, которую он пытается скрыть.

– Михаил, – нарочно произношу его имя, чтобы напомнить, что передо мной не абстрактный оперативник, а человек, – у нас нет ни еды на неделю, ни оружия, ни связей в этой стране, кроме случайных знакомств за золотые серьги. Так мы долго не протянем.

Он молчит, глядя в огонь, желваки на скулах напряжены.

– Я не могу рисковать твоей безопасностью, – говорит наконец тихо. – Официальные каналы сейчас равносильны тому, чтобы самим сдаться в руки предателя.

– А бесконечное бегство равносильно тому, чтобы медленно умереть от голода или инфекции, – отвечаю, не отступая. – Должен быть средний путь.

Мужчина смотрит на меня долго, в глазах смесь раздражения и чего-то еще, чему не могу подобрать название.

– Ты невозможная, – говорит вдруг, в голосе звучит не злость, а что-то похожее на восхищение, смешанное с отчаянием.

– Настойчивая, – поправляю почти автоматически, как делала уже не раз. – Есть разница.

Он придвигается ближе, не для того чтобы возразить, а по причине, которая становится понятной за долю секунды до того, как это происходит.

И целует меня.

Неожиданно, резко, будто сдерживаемое несколько дней напряжение наконец находит выход, который мы оба избегали произносить вслух.

Сама замираю на секунду, разум пытается найти рациональное объяснение происходящему, вспомнить, почему это неправильно, почему нужно отстраниться. Объяснение не находится.

Отвечаю сама, притягивая его ближе, на мгновение забывая о горах, об опасности, обо всем, что осталось позади и ждет впереди.

Столько лет тело молчало. Столько лет после Марата казалось, что эта часть меня умерла вместе с ним где-то там, откуда не возвращаются.

Оказывается, не умерла. Просто ждала подходящего момента, чтобы напомнить о себе с силой, которую невозможно игнорировать.

Костер отбрасывает дрожащий свет на каменные стены пещеры, и в этом свете исчезает все лишнее, все страхи, вся усталость последних дней, остается только настоящий момент, острый и живой на фоне постоянной близости смерти.

Его руки осторожны, несмотря на всю силу, которая в них чувствуется, словно он боится причинить боль или спугнуть то хрупкое доверие, которое установилось между нами за эти дни.

Я позволяю себе забыться полностью, без остатка, впервые за долгое время не контролируя каждую мысль, каждое движение.

– Алена… – выдыхает мне в губы, и в этом коротком слове столько всего, что я не могу разобрать.

Огонь бросает золотые блики на его лицо, на напряженные скулы, на серые глаза, в которых сейчас нет ни холодного расчета, ни привычной отстраненности – только голод.

Михаил стягивает с меня куртку, потом платье. Помогаю ему, нетерпеливо дергая его одежду.

– Михаил…

Его губы спускаются ниже по шее, по ключицам, по груди. Он целует жадно, прикусывая кожу, оставляя горячие следы. Я выгибаюсь ему навстречу, пальцы зарываются в его короткие волосы.

Все, что происходит дальше, это не нежность. Это отчаяние, накопленное за дни бегства, за дни, когда мы оба делали вид, что можем держаться на расстоянии.

Мы лежим, тяжело дыша, его лоб прижат к моему. Костер потрескивает рядом, отбрасывая теплые блики на наши тела.

– Я не должен был… – шепчет хрипло.

– Заткнись, – отвечаю, проводя пальцами по его спине. – Просто… заткнись.

Позже, когда огонь догорает до углей, а снаружи слышен лишь тихий шелест ночного ветра среди скал, я лежу, положив голову Михаилу на грудь, и слушаю ровный, успокаивающий стук сердца под щекой.

Его рука лежит на моей спине, теплая, тяжелая, надежная. Мои пальцы скользят по его предплечью, где на коже выбиты цифры, и останавливаются на той самой дате.

Марат.

Число совпадает с тем днем, который я выучила наизусть два года назад, днем, разделившим мою жизнь на «до» и «после». Не плачу. Слез нет, хотя, казалось бы, момент самый подходящий.

Вместо этого я чувствую что-то другое, одновременно теплое и странное, как будто присутствие человека, которого больше нет, каким-то невероятным образом коснулось этой минуты, соединив прошлое и настоящее в единую нить.

Не боль. Не совсем боль.

Что-то похожее на благодарность, смешанную с грустью, как будто сам Марат каким-то образом одобрил бы то, что происходит сейчас, здесь, в этой пещере, между двумя людьми, с которыми его связывает невидимая нить общей утраты.

Михаил, кажется, спит, дыхание ровное, тело впервые за долгое время расслаблено рядом со мной.

Продолжаю водить пальцами по цифрам на его коже, не решаясь спросить то, что рано или поздно придется спросить.

Не сегодня. Пусть эта ночь останется просто ночью, без прошлого, без имен погибших, без совпадений, которые слишком тяжелы для одного тихого момента у гаснущего костра.

Закрываю глаза, слушая сердцебиение, засыпаю не с тревогой, а с чем-то похожим на покой.