Глава 25. Вот она любовь окаянная

— Это необязательно, — убеждала Чернова, собирая Севу в больницу. Он в этот момент тоже одевался. Точнее — переодевался. Совсем близко. Но я больше не смотрела. Прятала глаза старательнее, чем когда-либо. — Ты ведь только с ночной. Зачем тебе ехать с нами? Это всего-навсего плановый прием. Поешь, поспи… Я сама справлюсь. На крайний случай Женька обратно заберет. Его спокойно отпускают на час-два, когда сильно надо.

— И что же он, интересно, говорит начальству? Куда ему так «сильно надо»? — выдал не только грубо, но и жестко. И тут же в более привычной манере отрезал: — Не обсуждается. — Пока я растерянно пыталась проанализировать сказанное, уже совсем ровно толкнул: — Где моя черная толстовка?

Со вздохом подошла к шкафу. Поглядывая на лежащего на пеленальном столике сына, осторожно зашерстила по полкам. Когда сама складываю вещи, знаю, что где лежит. Но вчера приезжала мама и внесла свою, несомненно, бесценную лепту. Все у нее просто: сунула толстовки Руслана за мои свитера, тогда как я сто раз просила класть на разные полки… Еле нашла.

Необходимость подойти к Чернову ощущалась чем-то непосильным. Он еще, как назло, стоял возле Севы. Голый по пояс. Не удержавшись, мазнула по рельефному торсу взглядом, едва остановилась рядом. Показалось, что обожглась. Сердце вмиг заколотилось. Нервно ткнула все еще аккуратно сложенную толстовку ему в руки. Он взял, но с места не сдвинулся.

— Снова шарахаешься? — толкнул глухо.

Я вздрогнула, вспыхнула и невольно вскинула взгляд. Не ожидала такого, вот и вытаращила глаза.

— В чем дело? Что не так? — затерзал дополнительными вопросами.

Я не имела права даже на обиду. Не то что на претензии. По документам — да, жена. А по факту? Кто я ему, чтобы что-то предъявлять? Молчала, как делала всегда, когда не было ни сил, ни смелости на какую-то защиту, но сердце болело с той самой ночи после праздника, когда он ушел провожать маму и не вернулся.

«На даче останусь», — такое сообщение прислал.

Сухо. Без уточнений.

Зачем ему там оставаться?

Я ведь понимала, чего Чернов в ту ночь хотел… А еще понимала, что он без проблем мог закрыть эту потребность.

Появилось желание — ушел, удовлетворил. С другой.

Как будто все, что было в зале, за столом, в коридоре, на танцполе и потом в такси… В его взгляде, в каждом прикосновении… Как будто мне все это почудилось.

Молча сели в такси.

Вздрогнула, когда Чернов захлопнул дверь. За ребрами столь же громко отозвалось — бахнуло. И с дребезгом замкнуло.

— Гагарина, рядом с Фрунзе, — скомандовал коротко, пока я силилась перевести дыхание.

Водитель глянул в зеркало заднего вида. Оценил. С заметным почтением кивнул.

— Будет сделано, начальник.

Почти сразу же завелся мотор. В салоне слегка затарахтело, но тронулась машина плавно.

Чернов снял фуражку, двинул плечами и сместился. Просто сел удобнее и расслабился, а мне стало тесно. Сошлись ведь плечами, бедрами.

Будто не в Волге едем. Будто угодила в капкан.

Куда-то подевались муторная сладость «елочки», бензиновые пары, спертый душок дерматина и въевшегося в него табака. Вместо этого всего затянуло знакомым парфюмом и чем-то «своим».

Устыдилась своих мыслей. Задвинула подальше. Но с тем волнением, которое они оставили, справиться не смогла. В груди затрепетало — бурно, с пульсацией, переворотами и отдающим звоном в уши бешеным биением сердца. Часть выплеска разошлась по рукам и отбилась на спину, которую тут же накрыло ознобом. А часть… Скатилась в живот. В самую крайнюю точку. Там завертелось с удвоенной силой и тугой плотностью. И дыхание, которое я так старалась контролировать, сбилось.

Но дернулась не от этого. А от того, что Чернов развернулся и опустил мне на колено ладонь.

Тяжелую. Горячую. Уверенную.

Под ней вспыхнуло. Все до последнего волокна воспламенилось. И понеслись огненные импульсы точеным напряжением по бедру. Выше. Еще выше. Мощными разрядами в сердце. Оно и забило тревогу. А тело, приняв ее, кинуло все резервы на дрожь.

Руслан застыл. Я тоже попыталась.

Смотрела ему в глаза и не шевелилась. Только тряслась сильно.

Освещение менялось в зависимости от того, что миновали — на лицо Чернова то набегала тень, то падал яркий луч.

Я почувствовала, что начала задыхаться. Хоть на ходу из машины выпрыгивай!

Чернов же, как и всегда, четко владел собой. Но взгляд выдавал порядочную степень опьянения.

— Ты не сказал… Про горы… — зашептала, чтобы как-то отвлечь.

Хотя, конечно, не только ради этого. Еще не свыклась с осознанием того ужаса, который ему пришлось пройти. Не перестала проживать свой страх. Вот он здесь, передо мной, а я неспособна отделаться от мысли, что мог бы и не быть.

— Руслан…

Он молчал. Просто смотрел — то в глаза, то на губы. С тем самым намерением, которое разносило меня изнутри безумным тремором — как на цель.

— Я немного удивилась, что тебе звание после учебки дали… Решила, что за хорошую службу… Подумать не могла, что за… За горячую…

Чернов снова промолчал. Вместо этого подался чуть ближе и скользнул ладонью по моей ноге. Я чуть не взвыла. Хватило бы кислорода, вероятно, издала бы именно этот звук. А так только втянула с шоком воздух — резко и шумно, почти со всхлипом.

Он понял.

Сжал мое бедро сильнее, словно бы останавливая себя и… Отвернулся.

До самого дома смотрел либо прямо перед собой, либо в окно. Я же все это время глядела только на него и думала о том, что будет дома.

Но дома меня ждал ад.

Была нужна не я, а просто кто-нибудь. Точно как год назад.

Чернов ушел, а я ночь не спала.

Представляла, как он на кого-то смотрит и, удерживая взгляд, лишает воли. Как касается, напористо целует, вжимает в матрас, дышит в шею, висок, ухо. Как выпускает свои инстинкты. Как разряжается — быстро, мощно, беззвучно. Представляла, пока не истрепала сердце в лохмотья. Наплакалась так, что все тело заболело — голова, грудь, живот, спина и каким-то образом перебитые дрожью руки.

Та проклятая ночь такой длинной была… Как никогда.

К возвращению Чернова, конечно, привела себя в порядок: умылась, заплелась, нормально оделась. Встретила, накормила — все, как всегда.

Но боль-то осталась. Смотрела на него и губы закусывала, потому что грудь в эти моменты с такой силой простреливало, что из тела рвались не только слезы, но и стоны. Вторые сутки с этой болью жила, и уже казалось, что не выживу. А терпеть ведь еще три месяца, минимум.

— Знаю, ты не любишь бухих, — выдал Чернов хмуро. — Но я же не с корешами в подъезде квасил. Был день подразделения. Все пили. И я пил, потому что не пить — значит, проявить неуважение. Так положено.

Говорил фактами. Без эмоций. Без полутонов. С обычным военным размахом, будто командиру рапорт давал.

Но все же… Зачем-то пытался объяснить свою позицию.

Хоть Руслан и неправильно понял, из-за чего меня снова замкнуло.

Слава Богу, что не понял!

В груди защемило с такой силой, что вдруг подумалось странное: обними он сейчас, не оттолкнула бы.

Господи…

Не было никакого смысла во всех чувствах, что я рядом с ним испытывала. Я же это осознавала! Но никак не могла их преодолеть.

— Ну ты что?.. Не надо… Не объясняй… — выдала отрывисто и шумно. Бросившись к Севе, вернулась к сборам. Пальцы дрожали, но я делала вид, что просто спешу. — Я все понимаю.

— Что тогда? — спросил Руслан чуть хрипло. — Говори, как есть.

И меня снова накрыло: за ребрами — искрами, а по плечам и спине — мурашками.

— Ничего… Правда… Просто не высыпаюсь сейчас…

Руки продолжали суету — натянула на сына кофточку, поправила воротник, застегнула все кнопки. А сердце стучало где угодно, но не там, где ему положено быть — в горле, в висках, в злополучном животе, а там ведь и без того безумие творилось. С каждым выданным ударом волнение разносило дальше — то ли вибрациями, то ли эхом, то ли даже током.

— Вернемся, ляжешь, — решил Чернов. — Я побуду с Севой.

Не собиралась так делать. Работы много. Да и уснуть не усну. Но не спорила с ним, лишь бы уже свернуть этот неудобный разговор.