Глава 44. Белый пепел кружит над землей

На базе кипел привычный движ.

Раскидали по каморам стволы, боеприпасы и остальное барахло. И двинули в душ. Форма, снаряга — все, сука, будто вросло в тело. Отрывали и стаскивали кто с рычанием, кто со стонами. Кожу жгло, мышцы крепило, суставы выкручивало, башку ломило. Трясло, ко всему, как на самых лютых отходняках. Нервы, энергия — выпотрошило все же нехило. А восполнять запасы возможности не было. Вот раскормленную махину без топлива и корежило. Вело так, что точились.

Вода ударила по телу иглами. Сжав челюсти, прикусил язык. Ебаный нахуй, чуть не присел. Сердце с перепугу дало такую нагрузку, что аж в ушах запульсировало. Грохот по вискам уже не слышал, но улавливал по ощущениям.

Из соседних кабин каким-то чудом доносились маты. Не сразу понял, что и сам ими давлюсь.

Секунд тридцать, не меньше, уплыло с грязюкой в слив, прежде чем тело поймало кайф.

Но задержался не поэтому.

Затупил. Думал о СВОЕЙ. О том, что она сделала. И о том, что, как ты ни беги от реала, мог ее лишиться.

Помнил, как раскатывало тревогой в горах. Но полновесно не осознавал, насколько задело. Не ко всем центрам дошло. Только во время теракта рубануло. Накрыло, сука, такой черной паникой, что до сих пор по туше ходили отголоски. С головы до пят. Резало, мать вашу. В мясо.

Я успехи той, которую застолбил, конечно, не проморгал. Волей-неволей четыре года за ней наблюдал. Теоретик, не теоретик, а то, что в замесе не растеряется и на риски пойдет со всей самоотдачей, понимал. Не рассчитывал только, что в подобном аду когда-то окажется.

Впереди выпуск, распределение… Надо бы в безопасное место пихнуть.

Только куда? Каким образом?

Тут, блядь, просто торговый. Критическая ситуация. И она там.

Дома ведь не закроешь.

Че делать???

Мозги буксовали. Тело продолжало шароебить.

Все казалось, что еще в ТЦ. И СВОЯ — тоже там.

Сука, она ведь важнее всех.

Допер.

И завис.

— Чернов! — заорал с порога душевых Сармат. — Твоя очередь в медпункт.

Я оглянулся и понял, что в помещении пусто. Все разошлись.

— Иду, — проскрипел сипло.

Связки пережимало так, что толком дышать не мог. Грудь ходила ходуном. И плечи, сука, брали высоту.

Джинсы натянул, а они съезжают, словно успел скинуть пару кило. Сколько тут прошло? Под ребрами сосало. Но аппетита не было. Даже если бы попал на «поляну», не смог бы есть. Мутило.

— Погоди, — тормознул меня Сарматский уже на выходе из медпункта. — Ну че, как ты? Башка на месте?

— На месте, — отбил я.

Командир выдохнул. Огляделся. И снова смерил прищуром.

— Если бы я сказал, что она внутри, ты бы туда башку точно не донес, — выдал, дернув челюстью. — Тупо отстранить, как положено по уставу, тоже не мог. Не хватало «первых». Карпов в больничке. Исханов в отпуске. На базе некем закрывать. А вызывать кого-то из дома… Секунды капали.

— Не жалуюсь, — сухо обратил внимание начальства. — Наоборот. Хорошо, что был там. Не надо объяснять. Не тупой. Знаю, что все взвешено.

— Э-э, там, «не надо объяснять»… — бомбанул Сармат.

Бомбанул с раскатом. В духе спецов своего поколения. Все-таки они отличались. Устаревшая версия, типа второго Пентиума. Своеобразная, но надежная. Мы другие уже. И это тоже нормально. Дальше — еще новее пойдут.

— Не подвел. Раскатал как надо. Чисто, — сменив тон, переключился на похвалу. — Сейчас анализ, итоги, разбор полетов, — намекнул, что там проедутся. — И дуй домой. Тебе, как никому, три дня на восстановление даю. Побудь с семьей.

Я не отпирался. Высидел оперативку и свалил.

Домой. Как птица.

Нет, не влетел. Ворвался, на хрен.

Клен. Пионы. Алыча. Все цвело. Все пахло. Кружило голову тем родным, что раньше не замечал даже.

Сколько раз в этот двор вламывался? За двадцать с хуем лет-то. Тысячи. И все-таки… Никогда еще не колошматило перед входом в дом так, чтобы, сука, разбирало на болты.

Внутри СВОЯ. Сын.

Мгновение постоял на крыльце, собираясь с духом.

Вдохнул раз. Вдохнул два. Выдохнул.

И пошел.

Из кухни выглянула теща.

Блядь.

Руки растопырила и понеслась.

— Руслан! Сынок! — запричитала, со всей дури врезаясь в плечо. — Господи… — упоминая Бога, отбивала мне по лопатке. — Как же я молилась…

Я, черт возьми, не мог определиться с реакциями.

Что говорить?

Выручила остальная родня. Не знаю, что они там всем подрядом готовили, но высыпались все из той же кухни. Батя, мамка, братья и невестки — стали по очереди трясти, щупать, обнимать.

— Все нормально, — повторил раз двадцать, пока дошел до мелких.

Они, к счастью, мало что понимали, так что по большей части дурачились — щипали, висли, запрыгивали на спину.

— Ну-ка, марш! — гаркнул отец командным, понимая, очевидно, что не до игр сейчас — на нуле. — В саду игрушки собрать! Бассейн опорожнить! Двор подмести! Бочки для сбора воды открыть! — выдал наряд, как в свое время навешивал нам. — Ночью дождь обещают, — пробубнил уже для всех.

И пустился вещать про рассаду, которую сегодня можно не поливать. Но было заметно, что речами этими закрывает переживания, которые все еще трудно держать.

По ступеням со второго этажа застучали торопливые шаги.

Вскинул голову, и пульс вышибло.

Люда. С сыном.

Взглядом, как рентгеном, прошлась. И опалила, как термобарическая.

В глазах будто от дымовой мглы поплыло. А под сталью выжгло кислород. Сердце замолотило по ребрам, как чертова кувалда. Гулко. С вибрациями. Без пауз.

Откуда-то взялся заряд. Ударил адреналином по венам, требуя движения.

И я шагнул навстречу.

— Голодный, наверное… — шепнула Люда привычно.

А мне сдавило спазмом горло.

Голос. Сраный голос. Застрял под обломками каких-то чувств.

И стало так долбоебически тревожно, что я решил ее не трогать.

— Не особо, — двинул, сбиваясь на рваные паузы.

Но теща зачастила про манты, а батя — про боевую сотку.

Окружили. Потянули за стол.

— Пей, Руся, — наседали со всех сторон.

Я нашел жену взглядом.

— Если надо… — дала добро, опускаясь рядом на стул.

Поймал ее запах и махнул. Сам не знаю, на хрена. В башке еще сильнее зашумело.

Закидывал горючее мантами, практически не прожевывая. Благо СВОЯ, как всегда, подстраховала — тарелка была полной до того, как херанул пустую стопку на стол.

Теща с батей дальше беленькую наворачивала. Он ей про какие-то боевые выходы докладывал, она ему — про продажных базарных ментов девяностых и каких-то крысятников. Хуй знает, как не зарезались, гутаря по факту стенка на стенку.

Леха с Михой по граммам не отставали, но помалкивали. Я в целом больше не топил. Без того плыл.

Так себе туса. Доел и поднялся.

— Ополоснусь, — сказал Люде, чувствуя, что снова вспотел, как черт.

Мелкого в лоб ткнул. Ее не трогал. На контакте с результатом парной работы, созданием общей крови и плоти, подорвало низ брони.

Пока в душ тулил, думал, как дальше справляться. Были мысли даже свалить куда-то.

Ну разваливался же — это если совсем откровенно. На куски, как после взрыва.

Но свалить я не мог.

Вымылся, обмотал бедра полотенцем и пошел назад.

— А как поезд шмонали! Я деньги в подушку зашивала! — трещала теща, пока не увидела меня.

Зависла. Протрезвела.

— Где? — толкнул я, не найдя за столом Люду.

— Русик! Не ходи ты голый! — веселила народ мама, пока невестки, обмениваясь усмешками, прятали глаза.

— В полотенце, — указал на ширму.

— Это еще ладно… — махнула Яна. — Я помню, мы только поженились, он из бани в сугроб голый прыгал!

— Охуенное событие, — обесценил я сипло.

— В спальне, — выпалила, наконец, мать. — Люда с Севой в спальне.

Пошел к ним под барабанную дробь, что выдавало сердце.

Она кормила, не отрывая взгляда от сына. Я сел рядом. Тоже на «Добрыне» застыл.

То, что весь день резало по-живому, теперь щекотало.

— Любишь его? — ебанул смаху, но тихо.

Подобрался как мог близко. Прямее, сука, некуда.

— Конечно, — шепнула Люда, ласково поглаживая сына. Я чувствовал, будто меня касалась. Загремело за ребрами. — А… — помедлила, — …ты?

Я сглотнул. Так, что грудь запала. Вглубь, блядь.

— До гари, — навесил с хрипом.