Глава 76. Мне до нее последний шаг

Она не подходила. Я тоже не дергался. Но смотрел в упор. Смотрел, блядь, но не сразу допер, что, заблестев, ее глаза выдали то, что моя злая рожа скрывала.

Неубиваемую надежду.

Под ребра будто факел сунули. И я… сука, рухнул в ступор.

Вдох. Выдох.

Пока расчехлился, СВОЯ отвернулась.

— Тебе что-то из одежды дать? — спросила, натирая «Добрыне» руки.

Тот, естественно, и тут рычал свое:

— Са-ам!

Милка без боя отпустила полотенце, позволив ему полирнуть махрой все: ладони, лицо, раковину, кабину и даже пол. Вероятнее всего, вмешалась бы только в случае обратного порядка.

— Так, тебе дать? — повторила, не глядя.

Я понял, о чем речь. Но подумал о другом. И когда я подумал, в пах на спазмах ударило искрами.

— Было бы неплохо, — выжал вслух сухо.

СВОЯ кивнула.

— Севушка, бросай полотенце в корзину, — открыла для этого дела крышку.

Мелкий с азартом сгрузил и, отвоевав у матери «люк», с грохотом его захлопнул.

— Все! Сам!

— Какой ты молодец! — похвалила Милка. — Спасибо!

«Добрыня», тряхнув «шапкой», запрокинул голову, чтобы, отсветить довольной улыбкой.

— Ну, все, дорогой. Не будем папе мешать. Пойдем найдем вещи…

— Сиску!

— И сосиску. Конечно. Сначала сосиску, а потом вещи.

С этими словами вывела малого из ванной и тихо прикрыла дверь.

Я не кис. Сразу начал раздеваться. Так что, когда вернулся Сева — с сосиской и одеждой, но без Милки — уже стоял в трусах.

— Спасибо, — хрипнул, забирая вещи.

Малой усмехнулся, смачно грызанул сосиску и слинял.

По-шустрому выкупался. Скосил щетину. Дернул на тело чистый шмот. И двинул в сторону кухни.

Оттуда уже по-домашнему аппетитно пахло едой. Так, что сводило от голода желудок. Хотя сводило, ясен хер, не только от голода. Мать вашу… От пищевого — вторично.

На автомате сбавил шаг. Но с заходом не медлил. Ступил за порог и якобы на вольном, скрещивая руки на груди, вдавил в косяк плечо.

Стоящая у плиты Милка на миг прекратила колдовать. Обернулась. Прошлась по моей выбритой физиономии взглядом. И фахнула изнутри, как фейерверк. Поймал момент сначала в ее зрачках, а после — в жаре на щеках и в горячем выдохе сквозь неестественно красные губы.

В новый протокол я так и не врубился, а потому отреагировал на эти сигналы по старой базе.

Животным возбуждением.

Член, он, сука, про развод и ультиматумы вообще не в курсе. Про гордость и достоинство — подавно. Взял на чуйку светопреставление в СВОЕЙ и решил, блядина, что шахту с породой срок вскрывать. А дальше по цепи: бурение, подрыв, давление залежей. Пласты задрожали. Ну и заполоскало, ясен хуй, будто не сперма под ними, а уже обогащенный уран.

— У нас сегодня рыбный день, — шепнула Милка, выкатывая ту самую, едва заметную, но, мать вашу, такую желанную улыбку.

— А я думал, сосисочный, — бахнул я, отвлекаясь на влетевшего в кухню Всеволода.

— Ну, нет, — выдохнула приглушенно. — Сосиски — сугубо перекус, — говорила чуть рвано. Но доводила до сведения дальше: — Я детские покупаю. С хорошим составом. Севушка их по штучке между основными приемами пищи лопает. Любит.

— По штучке? На «Добрыню» не похоже, — хмыкнул я.

Мелкий как раз доел свою палку. И, естественно, затребовал дубль.

— Сиску! — загорланил, прежде чем я сосчитал до трех.

Но СВОЯ не повелась.

— Нет, Сева. Нельзя, — отрезала с тем же спокойствием, убирая малого от холодильника. — Время обедать. Мама тебе рыбку приготовила.

Я подспудно напрягся, ожидая, что «Добрыня», как в младенчестве, тупо поднимет нас на уши. Но нет. Этого не произошло. Слова матери сработали. Малой не только позволил еще раз вымыть себе руки, но и вполне охотно вскарабкался на свой трон — высокий стул для кормления.

Милка не томила. Действовала оперативно. Моргнуть не успел, как она поставила перед ним тарелку с едой и дала вилку.

— Можешь кушать. Косточки из рыбки мама убрала, — отрапортовала так, словно бы он понимал всю серьезность.

Хотя черт его знает… Может, и понимал.

Думать об этом не стал.

Как только «Добрыня» замахал веслом, СВОЯ позвала за стол и меня. Сама тоже села. Ближе, чем я рассчитывал.

Опалило.

Разобрало, блядь, химией, которая дала по всем системам разом.

— Теща как? — рванул максимально буднично, между делом отламывая кусок хлеба и подцепляя вилку.

Внутри, под той самой кольчугой из метастаз, что Милка распускала, шевелилось, будто гребаная нечисть пробудилась.

— Нормально, — шепнула, сосредоточенно ковыряясь в своей тарелке. Но взгляд на меня все же пару раз вскинула: — Можем поехать. Она будет рада тебя видеть.

Я не то чтобы удивился. Скорее, напрягся. И вовсе не из-за тещи. За столом трещало.

— Не злится? — просипел, зачерпывая маслянистое пюре.

После водяных каш на погранзаставе оно наводило аппетит круче любой рыбы. Хотя я знал: рыбу Милка тоже отменно готовит.

— Нет, не злится. Не заморачивайся, — отмахнулась, прежде чем начать трапезу. Свое пюре она, к слову, грузила на хлеб. Черт знает, что за прикол. Всегда так ела. Намазывала ломоть картошкой и откусывала. В этот раз еще и вареную свеклу поверх уложила. — Мама уверена, что основная вина на мне.

Я только глотнул. Слегка прибалдел от ни с чем не сравнимого удовольствия — хавать еду, которую сварганила СВОЯ. Но стоило ей вкинуть это сраное обвинение, мне, сука, словно главную артерию вспороло. И хлынула, на хрен, присаженная тяжелыми металлами бормотуха. Все раны вздулись. И стало не до гастрономического кайфа.

По уму развивать тему не следовало.

Но меня же, мать вашу, так муляло. Накачивало весь чертов год.

Вот на пике загашенным басом и прорвало:

— Проблема во мне. Из-за меня все развалилось. Ебанутый характер. Для семьи не создан. Одному — самое то.

Пять предложений черствым, блядь, составом, а показалось, будто всю кровь с себя сцедил. Так и застыл. Потому как мышцы превратились в камень.

Милку шибануло не меньше моего. Видно было, что ничего такого не ждала. И сейчас… Сука, у нее увлажнились глаза. Меня и без того крутило. А тут еще эти непонятные слезы. С той самой мягкой улыбкой. Едва-едва. Но меня разодрало крюками.

— Одному, говоришь? Поздно ты понял, Чернов. Мы с Севой столько пространства уже не дадим.

Это заявление не просто тело поразило. Из строя выпала душа.

С трудом стянул всю свою невъебенную суровость и всадил в СВОЮ взгляд. Без слов отклонил выдвинутый меморандум. Не за этим вернулся. Не развалина. Обойдусь. А по факту… Молчал, потому веры себе не знал. Сердце не функционировало адекватно. На каждый ее вздох замирало. Сука, ложилось, как под пулемет. Насмерть.