Глава 75. На судьбе моей свой узелочек завязала

Я, мать вашу, рискнул стать оптимистом. Дал себе веру, мол, СВОЯ очухается, подскочит, влетит в грудь, хомут на шею кинет, со всех сил прижмется… И тогда уж я пущу себя с цепи.

Прочувствовали масштаб этого наеба?

Во-во.

Сосать.

Приложило новоиспеченного оптимиста зарвавшимся таблом в землю. Без шанса на пересмотр дела.

Потому что по факту было все так: Милка поднялась, шепнула что-то малому, подцепила за руку, привела ко мне и мягко подтолкнула навстречу. Сама же… На физический контакт не пошла. Застыла в полушаге.

Я шевельнул бровями. Взял вдох. Повел башку в ее сторону. Дал выдох косым, полагая, что так будет неочевидно, как зафаршмачило системы. Глянул. Блядь. Не смог себя ограничить. За ребрами сходу заиграло. Нет, не песнями. Разъебло теремок.

Глаза, губы, линии — все очертания, которые, как показала разлука, могу по памяти на любой деревяшке отчеканить — держали дистанцию. На позиции отчуждения.

В общем, развязка получалась такой, сука, болезненной, что лучше бы меня в горах на мине порвало.

Подтянув рожу под контроль, с излишне хмурым, а по факту убитым видом присел на корты. Открылся. Принял сына. Тот вжался с разбега. Не успел я обнять, егозой завинтился в кольце моих рук.

— Па-па… Па-па… — топил, перебивая себя хохотом.

Только на смех и брал перерывы. Этот смех, зарождаясь в столь маленьком человечке, обладал неимоверной силой. Выносил всю округу. Если бы я был не я, сказал бы, что мы имеем дело с каким-то, сука, волшебством.

«Вот щас… Уже щас… Отпущу…» — говорил себе.

И продолжал держать.

Тело помнило, как обращаться с мелким. Но ощущения из-за давности шли с перегрузом.

Пристроил пятерню на крошечном затылке. Опуская веки, тормознул все движения, чтобы пройтись носом по макушке и вдохнуть запах. И Севка, поймав раздачу, замер. Вцепившись мне в шею защепами, с особым доверием тихонько задышал.

Нутро скрутило. Пустило фаршем. Но так как по большей части от счастья, то будто в обратку: когда уже перемолотое, без кости, лезет наружу, как сдобренное дрожжами тесто. Хвала Богу, не было нужды в глухую гасить. С чувствами к сыну я имел право жить. Мой. Навсегда. Никто, блядь, не отнимет.

— Ну че ты, боец? — хрипнул позже, когда смог отстраниться и взять в фокус лицо. — Растешь не по дням, а по часам. Самосвал освоил? Прям зашло, смотрю. Все сам, да? Мужик.

— Сам, — выдал, как боевой клич. Оторвавшись от меня, посмотрел на Милку. Пальцем ее заругал: — Мама, ну-ну! Сам!

Я усмехнулся, до странного, сука, млея, от того, что в моменте реально поймал в пацане конкретно свои повадки.

Как это, на хрен, возможно? Ребенок же. Не просто мини-копия. Дите. Но ген, который пальцем не размажешь, буквально орал, что оно мое.

В приграничье я втирал про цветочки и ягодки в плане чувств. Сейчас в моем организме начался гребаный сбор урожая.

И все это при Милке.

Сдерживая реакции, которые, мать вашу, не сдерживались в принципе, я, сука, аж побагровел. Целиком и полностью.

Расшатало, пиздец как.

И я не удержался. Снова скосил взгляд на СВОЮ. При учете, что я все еще сидел на кортах, а она стояла, получил доступ к коленям и бедрам… Там, с внутренней стороны правой ноги, по факту уже под ситцем халата, виднелась знакомая родинка. Там, под воздействием ветра, выходили мурашки и поднимались волоски. И там же, в противовес ознобу, докрасна горела кожа.

Кожа, которую я помнил на ощупь.

Нет, не как у всех. Сотка.

Гормоны, которые сидели на приграничье в некой спячке, ударили в грудь резким выбросом. Качнули сердце. А оно уже, разрывая мне жилы, раскидало дальше, превращая меня в кипящую, на хрен, глыбу.

Продавив все, что только мог, с гулом в башке вернулся к сыну.

Тот, сотрясая ладонями, что-то воодушевленно рассказывал. Звучал все еще малопонятно. Половину слов заменяло неразборчивое интонирование. И в целом по глубине голоса было похоже, что он имитирует работу трактора.

— Хочет, чтобы ты с ним грузил песок. Но возить он будет сам, — расшифровала Милка.

— Понял. Не глухой, — буркнул сипло, не желая признавать, что пропустил, на хрен, все, и теперь не секу, как общаться с собственным ребенком. — Че у него за шапка? — толкнул, указывая на каскад волос у «Добрыни» на голове. На самом деле, конечно, тупо соскочил с неудобной темы. — Надо под машинку. Состричь, нафиг, лишнее.

— Сострижем, — спокойно отозвалась Милка.

Я взгляд на нее больше не поднимал. В противоположную сторону посмотрел. Отвесив нижнюю челюсть, бесшумно набрал в легкие воздух. Замирая, придержал. Но внутри все равно проморозило, словно азот втянул. Медленно, стараясь не палить реакции вовне, выдохнул. Подхватив малого, кинул попутно на плечо сумку. И поднялся.

— Мы обедать собирались… — шепнула Милка, заламывая от волнения руки. И позвала в дом: — Пойдем?

Я кивнул. Дождался, когда она начнет шагать, и молча двинул следом. На веранде по углам не стрелял. Без того накрыло ведь воспоминаниями. И вовсе не теми, в которых рожу отутюжила. А теми, в которых на срыве взял то, что, не признаваясь себе, давно жаждал.

— Сначала в душ, — отрапортовал в доме.

Благо, Севу уже не надо было передавать из рук в руки. Самым безопасным путем скинул — просто поставил на пол, он улетел.

— Сиска! Сиска! — орал по дороге. — Ма-а-ама! Сиска!

— Ты же писала, что завязала, — протянул на автомате. — До школы его на сиське держать будешь? Или планируешь с собой сцеживать?

Да, меня, блядь, волновал этот вопрос. В конце концов, это мой сын.

Милка едва заметно улыбнулась.

На валерьянке, что ли?

— Завязала, Руслан. Он просит сосиску, — прояснила тем же ровным тоном, которым согласилась на стрижку. И ушла на кухню. — Севушка, что мама тебе говорила? — слышал, покрываясь липкой испариной, уже оттуда. — Когда мы заходим в дом, первым делом надо вымыть руки. Боже мой… Борзота, ты весь в песке! Ел его, что ли? Признавайся.

— Сиска!

— Стой… Сева… Ну постой ты секундочку… Что ты танцуешь? Писять не хочешь?

— Ма-а-ама! — на панике врубился в озвученную проблему мелкий. — Писять!

— Ну, давай, давай, бежим скорей, — отвечала Милка без суеты.

После этих слов «Добрыня», как снаряд, из кухни вылетел. Сжимая через шорты писюн, на виражах просвистел мимо меня.

— Сам!

Я все же придержал дверь, а то было чувство, что он ее лбом проломит.

— Прости, Руслан, — бросила протискивающаяся следом за сыном Милка. — Мы на минуту.

— Не вопрос, — рыкнул я, не глядя.

Ну почти не глядя. Боковое зрение, один черт, работало. Да и остальные системы ловили ее. Тут уж хуй обманешь. Тащило разрядами, словно меня — не частично даже, а всего полностью — подключили к сети.

Садиться на горшок «Добрыня» не хотел. Вместо этого прижался бедрами к распахнутой душевой кабине и, как только мать помогла ему стянуть шорты, ударил струей по кафелю.

— Держи ровнее, — шепнула СВОЯ, поправляя хват. Мне тут же успела выдать: — Прости, Руслан.

— Это и мой ребенок тоже. Харэ извиняться, — отбил я, не сдержав недовольства.

Она кивнула.

И будто под шумок спросила:

— Ты насовсем?

Что тут, мать его, ответишь???

Я, блядь, словно в западню угодил. Обложило со всех сторон.

Вернулся. Но говорить о разводе был не готов.

Как террорист-смертник, вмазался в жену взглядом. Под видом стремления постигнуть новый протокол взаимодействия, пялился на ее губы, ключицы, разбросанные, как мишени по шее, родинки. Да, тоже знакомые. Координаты на подкорке. Если когда-то ослепну, найду все. Без сомнений.

Сева, между тем, встав на стульчик, уже елозил у раковины руки.

— Вода! Паль-ки! Гя-зь! Мы-ло! Са-ам! — комментировал каждый задействованный элемент. — Буль-буль, — последнее задвинул, выкручивая трубочкой язык. — Бах!

Я все ловил по касательной. Прямо смотрел на Милку. Она ждала ответ.

Ебаный ад…

Год свои метастазы множил. Разросся по всем системам. Смирился с тем, что эту кольчугу уже не распутать. Но СВОЯ дернула нитку и стала распускать. Не подавать виду, что торочит — одно. А то, что все во мне против теперь… Сука, оказалось тяжелее всего, что выпало за этот самый год. Сердце гремело, как колокол. Аж вибрациями по телу било.

Сжал зубы и проскрипел:

— Насовсем.