Глава 74. Мой дальний берег

К концу второго срока флешбеки из дома стали моей параллельной реальностью. Вот вроде пилю по периметру — обвешанный да заряженный, а в башке — Милка.

Сука.

Не маршрут. Не приказы. Не поставленные задачи.

Она.

Глаза. Губы. Мимика. Жесты. Весь образ.

А еще… Запах. Голос. Смех.

Все это громче любого прилета. Разительнее минометного огня. Вскрывало ведь изнутри. Все слои брони. До той самой сути, которая была отдана СВОЕЙ с потрохами.

Когда рядом с Милкой появлялся Севка — а он, так или иначе, появлялся — всю эту суть начинало трясти.

Нередко встречал чужих детей — в той же деревне, у реки, в городе, куда мотался кинуть домой перевод. В целом не вникал. Свою зону держал. Но моментами взгляд цеплялся, и такая тоска накатывала, что хоть вой. Нутро выжимало, как тряпку. Гниющую, сука, тряпку.

Где взять такой обезбол, чтобы отпустило? Я не верил больше ни в алкоголь, ни в силу времени, ни в себя. Последнее — самое страшное.

Ночью, если не выходили, накрывало по полной. Ночью, блядь, вылезали все демоны.

Хорошо, что связи не было. А то нахуевертил бы…

Год миновал. И то, к чему я пришел, иначе, как тупиком, не назовешь.

Когда мужики трепались о бабах, я тупо вскипал. Потому что не мог игнорировать. Потому что невольно отзывался на каждое, мать вашу, слово. Потому что в два счета был там, куда зарекался возвращаться.

Дома.

Ментально я туда именно полз. Без альтернатив. Без тормозов. Без какого-либо достоинства. Расстояние не являлось помехой. Куда уж запретам? Они давно меня похоронили.

Последние месяцы было до хрена движухи. Казалось бы, на дурь зазора не найти. А я выкраивал — только так. Милка была моим фоновым шумом. Навязчивым. Всепоглощающим. Моим глюком во всю башку.

— Ты стала меньше писать, — накинул СВОЕЙ во время очередного звонка, потому что прижало. Молчать, сука, не мог, хоть такие разговоры, как нехуй делать, рубили по нутру, усиливая чертову разбалансировку. Прочистив глотку, потащил себя через мясо: — Перегорела?

— Что ты такое говоришь?.. — шепнула Милка взволнованно.

Не испугалась. Но заметно напряглась. Значит, что-то в себе держит.

На инстинкте сел на измену.

Проблема в чем? Почему сбилась? Голос какого черта задрожал? Че за сигнал между строк? И обрыв в конце — это, блядь, к чему?

Так, стопэ.

Тормознул раскрут. Провел инвентаризацию, а за ней — герметизацию. Чтобы все расставить, нужен был холодный рассудок.

— Если кто появился — так и скажи, — толкнул сухо. — Я без предъяв. Просто вранье… Ебал я, ясно? Подвешенное состояние — туда же, на Хуанхэ.

Из-за дрожи, которая сошла с макушки, как вал снега с гор, почудилось, что и внутри все посыпалось. Мозги, на хрен, оплыли. Горячим, сука, воском потекли.

— Руслан… — выдохнула Милка, виляя тоном. Я вслушивался, будто в нем реально какой-то шифр вшит. А она контрольную паузу взяла. Ну что за херь? Целый сектор нервов раздал, пока дождался, четкого ответа: — Никого нет.

Я, Господь свидетель, не просто выдохнул. С подшкурной пульсацией сбросил чертово напряжение. СВОЯ будто через кабель все это дерьмо улавливала, молчала, давая мне время выровняться.

Только когда я, наконец, выдохнул, затянула:

— Я бы тоже хотела знать, если ты там с кем-то…

— Хуйня. Я чист, — отрезал без выкрутасов.

И снова замолчали.

Секунды тикали. А мы, явно двусторонне, что-то давили, не позволяя себе разболтаться.

— Ты знаешь мои принципы, — вывела Милка позже. Ровно, но отнюдь не равнодушно. — Я с тобой. В браке. Без изменений. Даже если разведемся… У меня нет желания строить что-то новое.

— У меня тоже, — вырвал я через рык в горле, с трудом различая свой, мать его, голос на фоне того, как гремело в висках. — Ни желания. Ни, блядь, потребности.

Выдали и выставили очередной режим тишины.

Анализ. Проживание. Скрытая перезагрузка. Все это было. Пытался без обличительных колебаний отойти.

Но шло не по плану.

Горел весь. Уши, затылок, шею, плечи и грудь жгло так, словно к коже прилипла расплавленная пластмасса. Брови, как ни давил ими на глаза, то и дело лезли на лоб. От этого возникало ощущение, что не только мозги шевелятся, но и буквально срезает скальп.

— Я не перестаю думать о тебе, Руслан, — зарядила СВОЯ. — Где ты? Цел ли? Не попал ли в передрягу? Спишь ли хоть немного? Есть ли на тебе что-то сухое? Сыт ли? Что на душе?.. Это все меня заботит.

Я прикрыл веки и поставил на стоп дыхалку, потому как своей искренностью Милка по остаткам моих нервов будто бритвой прошлась. С заносами. Оставляя зазубрины и сколы.

— Нормально. Живой. Не парься, — отбил, чтобы успокоить.

— Половина ваших ребят вернулись с травмами… — возразила она.

— От кого знаешь? Жены раздувают?

— Почему «раздувают», Руслан?

— Мелкие зацепы для спецназа — тема рядовая.

— Ты так говоришь, будто и похоронки от вас не идут!

— Это и по месту случается. Че, теперь на диване яйца греть?

— Рус…

— Сказал, не грузись, — отмахнулся жестче. — Все. Мне пора.

Но трубку не положил.

Продолжил слушать ее дыхание.

Вдруг еще что душевное скажет?

И она сказала.

— Уже лето, Руслан. Ты домой собираешься?

Вошла в грудачину выстрелом. Пробила все уровни защиты. И попала аккурат в цель. В ту точку неопределенности, с которой я больше не мог жить.

Странно. Пиздец, как странно. Прислушался к сердцу. А оно молотит. Каким образом? Его же разнесло.

Нащупал красную кнопку. Но не выжал.

— Надо? — выдохнул зачем-то на выясняющих.

Милка не мялась.

— Очень, — врубила уверенно.

За секунду до того, как я дал «отбой».

Дал и застыл в бурлящем напряжении. Чертов палец с кнопки не снимал. Не мог. Он сам, под внутренним давлением, которое строгало по телу судорогами, съехал.

По полной разболеться себе, ясен хуй, не позволил. Спрятал мобильник. Поправил форму. И двинул в дозор.

На характере разменял очередной хреновый день.

Над головой орлы кричали. А под черепушкой — своя собственная живность.

«Очень…»

Это потому что тоскует? Или потому что задолбалась ждать развода?

Нет, она писала, что скучает. Но всегда в связке: «Мы», «Мы с Севой». Никогда не было «я». Понятное дело, поддерживала. В этом не сомневался. А остальное?.. Нужен ли я лично ей? Как мужик. Как тот, за кем на всю, сука, жизнь.

Мать вашу…

Че гадать-то? Она курс не меняла. Работа важнее, в любом случае.

И даже если я в какой-то степени реально нужен, как с ней быть? Я путей так и не нашел.

Хрен с ним, с дозором. Я и ночью не спал. Ворочался, как черт на сковородке. Горел, ясен пень.

К утру весь изошел на говно, что так, блядь, раскис. С этим дерьмом и потащился к командиру. Писать третий рапорт.

Вот только тот оглушил отказом.

— Хватит, Чернов. Не геройствуй. По спецам норма — три месяца. Ты год отмотал. Пора на выход.

Я, как дебил, стоял. Потому что спорить не мог. Понимал, что дальше некуда. Но уйти не мог. Врос в землю.

Что я буду делать на гражданке? Как отпущу Милку?

Полковник выжидал. Наблюдая за моей, сука, миной, аж смягчился.

— Все, сынок. Все. Ты свое выполнил. Давай домой.

Я еще постоял. Пока в грудь конкретно так не вжарило. Раскаленными клещами, мать вашу, затянуло.

— Есть, — просипел не своим голосом.

Отдал честь. Развернулся. Взял траекторию на выход.

Помню, как придержал дверь, чтобы не греметь. Как, пребывая в каком-то гребаном вакууме, двинул в сторону реки. Ни звуков по периметру, ни своих шагов не слышал. Сука, я собственное тело не ощущал. Только автомат, который при ходьбе по привычке придерживал рукой.

Искупавшись, чуть пришел в себя.

Холод пробрал до суставов, выбил дрожь и успокоил мозги. Ровно настолько, чтобы принять ситуацию.

Вышел на берег. Сел на траву. Потом и вовсе… позволил себе упасть на спину.

Смотрел на небо, пока не осознал, что впервые за весь срок прочувствовал тайм-аут. Без тревоги. Без перманентного, мать вашу, напряжения. Без горячки, что гонит обратно в строй. Я тупо забыл, что я боец. Вспомнил, что прежде всего человек.

Ночью на последнее задание метнулся. И все. Уже официально попросили.

— Ротация прибыла. Освобождай койку. Твое время истекло, — буркнул старший.

Я молча кивнул.

И сам не понял, как собрался. В башке этот процесс, с учетом наваленного барахла, виделся муторным. А по факту: что годное — скинул товарищам, что дырявое — выхуярил. Под подпись вернул казенное. В сумку попало только самое ценное.

Простился со всеми. И дал по газам.

До города пилил пешком. Уже в черте сел на трамвай. Добрался до ж/д.

Чтобы не ждать ночи, взял билет с пересадками. По времени, если начистоту, плюс-минус то же самое получалось. Тупо парило торчать на вокзале. Лучше уж по рельсам бить.

Бабло было. Но я, один хер, отвык от комфорта. Так что и в дороге не шиковал — летел общими вагонами. Шум, вонь — это фигня. Я тоже не розами пах. Разве только не пиздел, как остальные.

Молча таращился в окно.

За стеклом мелькали станции, деревни, города. Но я особо не вникал. Вслушивался в то, как скрежещет внутри. И все ломал голову, что делать по приезде.

Куда возвращаться? Где жить? Как взаимодействовать с Милкой?

Увы, чтобы ответить на эти вопросы, шестисот с лихуем километров не хватило.

В какой-то момент от усталости прикорнул. Проснулся, когда за окном уже знакомые виды понеслись. Как ни шухерился, внутри тотчас заныло. Сука, будто по живому ножами отработка пошла.

Нелепых встреч не собирал. Вообще никого ни словом не предупредил, что возвращаюсь.

Соскочил на перрон, прыгнул в такси и, стиснув зубы, ударился по домашнему адресу.

Там, как обычно, бля… Поцеловал дверь.

Думал, снова к теще переть придется. Ираида Ивановна тормознула, помешав кинуться по ложному маршруту.

— На даче они. Вторую неделю.

— Понял.

— Ты насовсем-то? Окреп как… Возмужал! Красавец! Куда же ты? Руслан? Людочка ключи оставила…

Я ничего не сказал.

По уму бы было зайти в квартиру, отмыться, выбриться, сменить шмот… Прийти в себя, в общем. Но внутри меня вдруг врубило торпеду. Даже сумку не скинул. Сбежал вниз, взял новое такси и поехал к морю.

Вышел сразу за поворотом. На половине улицы.

Вдруг Милка не одна… Эффект неожиданности, бля.

Чем думал, чем думал?..

Голову снесло!

Понял, что если взаправду увижу ее хоть с кем… Убью, на хрен. Не ее, конечно. Мудилу, с которым…

Сука…

Бог милостив.

Не доходя до забора, услышал нежное пение.

Корпус зажало, словно в тиски угодил. И забренчало за грудиной так, будто там не сердце, а расположение гитарного взвода. Дышать легкими запретили.

Ебаный ад.

Намело соли в глаза, едва проморгался.

Сева грузил песок в тот самый педальный самосвал, который я приволок на его день рождения. А Милка, прервав пение, пыталась ему объяснить, что уже взял норму.

— Хватит, сыночек. Трудно будет ехать.

— Ма-а-ама! Сам! — пыхтел, отцепляя ее руку от борта. Своей, растопырив пальцы, тряс в воздухе: — Еще! Сам! Много!

— Приедешь третий раз, ну…

— Сам!

— Сам, сам… Я не помогаю… Просто говорю, как лучше…

— Сам! Много!

Если говорить о помощи, я себе и первую, и вторую оказал.

Один хер, ощущение, что с меня содрали кожу и вынудили этим кровавым месивом поглощать кислород, усиливалось.

Сумка соскользнула с плеча и ебнулась о землю.

Милка чуть дрогнула и, не поднимаясь, медленно повернула голову.

Пресвятая Богородица…

Сцепились глазами и зависли.

Дальше что?

Решающий момент.

Все или будет сейчас. Или не будет уже никогда.