Глава 73. Словно в тебе мое сердце

В ванной тещи не сразу сориентировался. Из-за навешанного вдоль и поперек белья помещение почудилось бесконечным, как плац.

«Добрыня» исчез под мокрыми простынями. Только голос остался.

— Ма-ма-ма-ма… — звучало откуда-то снизу.

За грудиной сжалось и глухо треснуло.

А дальше — больше. От избытка долгое время недоступных эмоций весь организм в разнос пошел.

— Что, сыночек? Ты здесь? Здесь?

Сева лупил ладонями по простыням и с энтузиазмом повторял:

— Ма-ма-ма… Ма!

Сука, лучше бы у меня ПТСР выстрелил. Но вместо него, едва в фокус влезла максимально домашняя и, блядь, как бы там ни было, но нестерпимо родная и одуряюще чувственная Милка, под ребрами развернуло щекочущим тонусом.

И хер бы с ним, если бы эти ощущения были связаны с чистой похотью. С ней я бы справился. Но смысл был не в примитивном инстинкте загнать в СВОЮ член. Смысл был в безысходной, сверлящей изнутри ломке по женщине, которая являлась для меня домом, миром, самой жизнью.

Растрепанные мокрые волосы. Подернутые напряжением глаза. Приоткрытые губы. Стекающие по лицу и шее редкие капли воды, в которой полоскала. Колышущаяся под футболкой грудь. И показавшееся в съехавшей горловине молочное плечо. То самое плечо, в которое я не раз вгрызался, когда гасил себя.

Никакая воля не срабатывала. Против СВОЕЙ я безоружен.

И эта дрожь — от затылка до ступней. И этот раж. И этот угар от нее. Все это невозможно было скрыть, хоть я и сохранял неподвижность.

А когда, не устояв, двинул ближе, вальнуло еще мощнее. Настолько, что тело тут же отдало жар наружу. От Милки тоже несло волнением, и этот зарождающийся шторм был для меня самым, мать вашу, страшным испытанием.

— Насчет развода, — врубил приглушенно. Сквозь зубы. И дело не в жесткости, а в том, насколько тяжело было говорить. Смотрели друг на друга, находясь под убийственной тягой, как под химией. — Я за свои слова отвечаю. Сказал — значит, сказал. Назад не откатываю, — должен был это озвучить, потому как крыло меня по полной. Я, блядь, сам себя ненавидел. Сам себя бесил. Сам презирал. Просто потому что собой не был. А как вернуться к холодной базе — я, сука, вояка, не знал. — Ты, — взглядом взял в упор. И даванул с прессом: — Ты могла откатить, — признав, поставил в укор. Но по факту ведь не наехал. Всухую раскроил собственное нутро. Так далеко полез, что сам от себя охуел. По коже било колючей сыпью, когда повалил на предъявах: — Че уперлась? Не особо хотела сохранять брак? Или все-таки ждала, что я за полгода съеду со своей позиции?

Милка, что уже хорошо, отмахнуться от разбора не пыталась. Со взгляда тоже не соскакивала. Отвечать не торопилась. По уму все просеивала. Но равнодушной никак не выглядела.

— Не то чтобы совсем съедешь… Понимала, что такого не случится, — прошелестев это, мотнула головой. Взяла еще одну паузу. И еще чуть тише выдохнула: — Надеялась, что хоть немного смягчишься.

Под моими ребрами как будто резину накачало — паром и чертовой вибрацией. Ебанутой готовностью, мать вашу. До предела.

Сам не ожидал, но я, блядь, чуть не сделал еще один шаг к ней.

Вовремя себе дал по мозгам.

— После того, как ты вломила мне в табло? — напомнил, аж скулы свело.

Милка покраснела и, скинув взгляд, нервно поправила футболку.

— Проблема в пощечине? Или в моей работе? — уточнила задушенно.

Я заткнулся. Ушел в глухую.

Я же гордый, сука. Дохуя волевой, чтобы признавать, что отчасти сам и проебал самую главную высоту в своей жизни. То, что ни при каких раскладах сдавать нельзя. Характер был, блядь. А ума, чтобы выкрутиться — ни хрена. Сейчас ловил очередное ощущение, что если по горячему пойду, вырву все. Дрожью под корпусом не обойдется.

— Очевидно, и в том, и в том. Не понимаю тогда, как я могла откатить, — срезала СВОЯ беспощадно.

— Пойти навстречу, минимум, — пальнул без просчетов.

Мать вашу… С Милкой всегда так.

— А я, по-твоему, что делала? Или для тебя минимум — это забить на мечту, на принципы, на достоинство? Так, что ли?! Это минимум?

Нет, это не минимум. И я это понимал. Но невозможность уступать, сука, шакалила меня изнутри, как тварь.

Насосавшийся воды с угла простыни «Добрыня» прям выручил, когда решил нырнуть в таз. Пока со СВОЕЙ в четыре руки вытаскивали его поплывшую от восторга мордаху, немного сбили градус.

— Руслан… — выдохнула Милка, по итогу, грустью. — Тебе уезжать снова… Давай не будем ругаться в дорогу. Вернешься — поговорим.

— Один хуй, ничего не решится, — всадил я грубо.

Она заметно расстроилась.

Прижимая к себе укутанного в полотенце Севу, протянула:

— Мы все равно будем ждать.

Я отвернулся. Пошел на выход.

Уже у двери скинул на тумбочку весь пресс бабла, что утром снял.

— Зачем? У меня еще с перевода осталось, — запротестовала Милка.

Оставил без пояснений.

Обулся. Накинул куртку. Застегнуть не успел. Она подошла. И вдруг вжалась всем телом, пуская сына под свободный бок. Я принял. Обоих. Сгреб в кулаки. И застыл, потому что скрутило так… Сука, все, что держало нутряк — полезло трещинами.

Она не должна была чувствовать. Но она, стопудово, чувствовала. Меня же, мать вашу, так подорвало. Колошматило адски. Казалось, вот-вот из-под мышечных волокон полезут гребаные шишки.

— Па-па… Ма-ма-ма… Папа… Ма!

Скрипнув зубами, втянул их еще ближе.

Прижимался к тому самому плечу губами, лбом… И снова губами. И снова лбом.

Милка, когда оторвался, и вовсе вся в слезах была. Увидел это, сердце снова покромсало.

— Владимир Александрович говорит, к лету дом достроят… — обронила осторожно, но с намеком. Намеком, который я бы попытался разгадать, не будь таким загашенным. — Ты же будешь летом дома? Будешь, Рус?

— Зависит.

— От чего?

Я задержал взгляд. Выдохнул. Затем, в том же молчании, жестковато ткнулся губами ей в висок. И вышел.

Что творилось со мной, пока до машины брел, ни одному замесу не завертеть. Было так непосильно тяжело. Так, сука, больно. Я, мать вашу, тупо не выгребал. Разве это возможно? Настолько? Ломало по кости. Каждую, блядь, в порошок.

После того раза был дома еще в феврале. На день рождения сына вырвался. Совместили с крестинами. Так что Милка гоняла, не приседая. Уставшая, но такая, мать вашу, красивая. Я только глазами, как вылупок, за ней курсировал. Изредка отводил, конечно, чтобы не подумала, что у меня совсем крыша протекла. На деле хотелось врезаться и не отпускать ни на миг. Отвлекался, только когда сын подбегал. Не говорил особо, даже с ним. Горло жгло.

По возвращении догнал, что лучше вообще не ездить. Пиздец, как затратно по нутру. Каждой, сука, клеткой платил. Плюс вливаться потом в эту мясорубку — та еще песня. Весь организм в отказ шел. Вроде ради семьи и держался, но вместе с тем — именно из-за них и выгорал. Работал сугубо на автомате. А тут так долго не протянешь.

В кармане флиски нащупал шарик. Вытащил. Размотал.

«Возвращайся скорее. Мы очень скучаем», — гласила записка из последней посылки.

Дернув, чуть не порвал.

Вдохнул. Выдохнул. И снова скатал в комок. Кинул туда же. К сердцу. Пусть жжет.

Отмылся. Пополз в лежбище. Там редкую вольную застал — бойцы резались в карты.

— Че, сука, бессмертные? — рыкнул с захода. — Потом ноете, что глаза не открываются. Все хари, на хрен, в подушки.

— Дай ты людям мозги проветрить, е-мае… — пробухтел один.

— А мне спать нельзя. Бывшая снится, — заявил второй. — И, сука, даже во сне не дает.

Хохотнули. Все, кроме меня.

— Надо бы в город сгонять. Размяться, — зарядил третий.

— Ты сначала с ночной вернись, — отбил я, зная, что грядет. — Потом хоть в двоих сразу засаживай.

И откинулся на койку.

— У Чернова проблем явно нет…

— Счастливчик.

Все верно. Мне во сне регулярно давали. А после уже запрягали про развод.