Глава 87. В венах кровь моя течет — и дедов, и отцов

Только вышли с Милкой за порог, понеслось.

— Зятек! Живой! Родной! Ой, не могу… — гасила теща сиплым и ломанным, идущим из самых глубин, голосом. Прижимая ладонь к груди, то ли плакала, то ли хохотала — хер поймешь. Одно точно — объемы под «леопардом» ходили. — Дай расцелую, — выдав намерение, тотчас его исполнила. Я принимал на уверенном. Пока теща, закончив с дежурными объятиями, сварливо не заорала: — Людка не обижает? А то я ей…

— Хорош уже, — обрубил глухо. Со всем уважением, но настоятельно. — У нас все по уставу. Не лезьте со своими разборками во внутреннюю дисциплину. Сами порешаем.

— А я че?.. Я ниче… — забормотала, сдуваясь. Плечи опали. Воинственность схлынула. Слезы в глазах встали, как ширма на границе радости исключительно сильного, много повидавшего и не привыкшего сдаваться человека. — Я только рада!

Кивнув, позволил ей после экспрессивного всплеска ладонями повторно обнять.

После влилась моя куда более сдержанная мать.

— Сына, — вальнула, прижимаясь. И если с тещей держался, то тут за грудиной дрогнуло. Крепилась же, вдыхала, гладила… То ли в разлуке дело, то ли в смертельной опасности, по краю которой все эти месяцы ходил, то ли в наличии «Добрыни» — эмоционально, без перекладных, рванул в ранее детство. В те дебри, в которых нуждался в ней, и которые, казалось, забыл. — Хоть бы показался, а! — заругала по-доброму. — Переживаем ведь! Скучаем! Ждем! — акцентировала, задевая все глубже. — Слышишь меня? — со счастливым смехом обхватила ладонями лицо. Разглядывая, вслух проговаривала: — Жив, здоров, не исхудал?

— Звонил же, — напомнил с угрюмостью, за которой тупо прятал все, что расшевелила. — Порядок. Все путем.

— Должна же я убедиться! Воочию!

— Да не гони…

Но на ребра давило.

Скучал же.

И по разбалтывающей нутро нежности матери. И по бесячим наездам отца.

— Угу, угу, — забухтел батя, будто мысли мои прочитав. — Гляди, какой взрослый… Большой да важный. Вырастили. Воспитали. А он теперь и поздороваться не заедет. Это я, отец, — с нажимом, — трясти костями в жару да через весь город должен. Я, — шпарил с до боли знакомыми замашками. Настолько предсказуем был, что растянутое с ехидцей: — Понимаешь… — предвидел за секунду до того, как он выдал.

— Ты поругаться приехал? — вскинулся, мрачно сдвигая брови.

Отец скривился, демонстративно сплюнул, затолкал кепарь на затылок и полез обниматься. Чисто по-мужски — молча, нахраписто, крепко.

У меня в глазах темнота поплыла. Не от силы отцовской, вестимо. От шквальной волны, что ударила по груди.

Старый же. Батя.

Как ни держал лицо, внутри чиркнуло. Загорелось и пульсом пошло.

И вроде не разводили особо сырость, а синева Милкиных глаз заблестела.

— Ты че раскисла? — хрипнул, притягивая к себе.

— А не все такие деревянные, как ты, — гаркнул маячащий сбоку батя.

— Сначала: «Не ной», «Ты мужик или кто?», а теперь соплей ждешь? — выдал с усмешкой. — Воспитал же.

— Травма у тебя, я не пойму?

— Да отстань ты… — отмахнулся. За спиной застучало. Пятками по полу. — Разбудили нам «Добрыню», — выдал буром, а внутри так тепло стало.

Оборачиваясь к богатырю, просел при виде его округлившихся глаз.

— Мидеть?! — выдохнул малой, не переставая перебирать ногами.

И тут уже на серьезе потекло по нервам.

— Нет, сын, не медведь. Дед родной.

Батя фыркнул, снял кепку и опустился на корты. Сева — без остановок же — влетел ему в грудь снарядом. Влетел и заржал. Дед, затискав мелочь, тоже хохотнул. А через две секунды, якобы строгим голосом, напомнил:

— Где честь, боец?

И малой отбил — с четко поставленной ладошкой, с прищуром и с выдержанным замиранием.

Я смотрел на них и думал: вот оно звено. Связь. Чисто мужская линия.

Дед. Отец. Сын.

И каждый, так или иначе, зеркалил другого. В походке. В повадках. В голосе. В упрямстве. И в этой невозможной душащей любви, которую принято прятать за броней.

После, ясен пень, окружили бабушки. Окружили и захватили.

С одной стороны — моя мать:

— Где панамка? И ножки-то босые… Мил, скорей, дай нам сандалии.

С другой теща:

— Яблочко будешь? А булочку?

И снова моя:

— Писять хочешь? Пописаем?

Малой едва успевал крутить головой, поднимать ноги, отвечать и на все сразу реагировать.

— Караул, нах, — дохнул я, перехватывая взгляд СВОЕЙ. — Вы надолго? — жахнул родне без всяких вступлений.

Они, ясное дело, раскудахтались, но, черт возьми, и не думали обижаться. Накрыли на стол, расселись, вмазали по стопке той самой вишневой наливки… С холодцом-то, хули. Таская, трещали все активнее.

— Дед же с твоим рождением в запас ушел, — зарядил батя, прохаживаясь по мне взглядом. — Мать через пару месяцев на службу рванула, а он сидел. С рук тебя не спускал. Муштровал на раз-два. Не помнишь, нет? Ты у него даже на подушке «смирно» лежал. А в полгода кулак по команде сжимал.

— Ой, а Люда в полгода уже первые слова говорила! — врезалась в этот лютый бред теща.

Мы с Милкой только переглядывались. Мама хохотала.

— Вообще не плакал. Головой клянусь, ни разу не слышал, — поднимал градус батя. — На первом дне рождения уже строевую отбивал. Не помнишь, нет?

— Это моя Людка в саду всю группу читать научила! Воспитутка — в запой… А эта, — наваливала, хитро кивая на дочь, — всех накормит, вымоет, по горшкам раскидает, спать уложит, сказку прочитает, позаплетает, занятие проведет…

— Мам, ну что ты сочиняешь?! — вспылила Милка. — Не перегибай.

— Ну ты, пасатри! — засвистела теща, возмущенно треская ладонью по столу. — Все-то она лучше матери знает! А мать, получается, врет? Мать врет! — ударила мощнейшим тоном. Никто не удивился. Даже наворачивающий оладьи под повидлом «Добрыня» не шевельнулся. Эта теща… Очевидно, у нас у всех она уже в крови. — Мне поднять архивы?!

— Какие еще архивы? — вздохнула жена, устало потирая висок.

— А тетя Ира для тебя не авторитет, что ли?! Она все помнит! Все подтвердит! И эта… Как ее?.. Райка-руки-крюки! Она, между прочим, в то время кухаркой в саду работала.

— Тоже мне архиваторы, — буркнула СВОЯ.

Я высадил на стол локоть и, растянув под носом большой и указательный пальцы, прикрыл тянущийся в ухмылке рот.

— Вот именно! — жахнула теща. И скомандовала, поднимая стопку: — За архивы!

И мерились полкан с комерсшей, пока до высшей кондиции не дошли. А как дошли, то затянули «Там, где клен шумит…».

— Ой, ну зачем же такие грустные песни? Давайте что-нибудь веселое, — перенаправила мама, промокая платком уголки глаз.

И эти двое, раскинув крылья, врубили «Дельтаплан».

Мама подпевала. «Добрыня», сверкая всем набором зубов, с восторгом аплодировал. А мы с Милкой, покачиваясь, целовались. Само собой, не с языком. Но так — хорошо вприсоску. И никто нас не остановил.

— Все! На рыбалку! — скомандовал батя ближе к вечеру. — А то с этими бабами можно и характер потерять. Да, Всеволод?

— Всеволода еще попробуй испорти… — засмеялась мама. — Там не характер, а бронепоезд. Только на рельсы поставь, и попрет.

Я хмыкнул.

И подумал: как бы нас ни корежило от закидонов родни, пока у нас есть эти посиделки, держится семья.

А это, хоть ты тресни, счастье. Не громкое. Но настоящее.