Глава 86. Ты для меня один навек

Людмила

Лежа рядом с Севой на кровати, я держала книжку под нужным углом, чтобы ему было видно картинки. Только что мы дочитали «Три медведя». Сын уже тер глазки и зевал все чаще, но упорно держался, требуя, чтобы я переходила к следующей сказке.

— Стоит в поле теремок. Бежит мимо мышка-норушка, — прочитав, остановилась.

Сева тут же вставил:

— Ми-ми-ми.

И, перекатившись на бочок, нашел на изображении серую кроху и прикоснулся к ней пальчиком.

— Увидела мышка теремок, остановилась и спрашивает…

— Мама! — перебил малыш возмущенно. И поправил: — Тук-тук! Тучит!

— Да, конечно, сыночек. Стучит. А потом спрашивает: «Кто-кто в теремочке живет?» Никто не отозвался. Мышка вошла и стала там жить. Прискакала к терему…

— Мидеть? — шепнул Сева с особым трепетом ожидания.

— Нет, пока не медведь, сына. Рано. Прискакала лягушка-квакушка.

— Ква! Ква! — выдал Сева, забавно гримасничая.

— Да, молодец, — мягко похвалила я, целуя в макушку.

Пытаясь привыкнуть к новым ощущениям, несколько раз погладила по волосикам ладонью. А новыми они были, потому что Рус вчера исполнил свои намерения и подстриг сына. Удивительно, но Всеволод вдруг стал выглядеть старше.

— Тук-тук! Тучит!

— Верно, — подтвердила я с улыбкой. И продолжила читать: — «Кто-то в теремочке живет?». «Я мышка-норушка! А ты кто?». «А я лягушка-квакушка». «Иди ко мне жить!». Лягушка запрыгнула в теремок, и стали они вдвоем жить. Бежит мимо…

— Мидеть!

Сева, как и всегда, очень ждал медведя, каждый раз пытаясь предугадать его появление, а когда по тексту приблизились к нужному моменту, отключился. Услышав, как сын засопел, я прервала чтение и отложила книжку на тумбочку. Но вставать не спешила. Еще какое-то время смотрела на спящего сына — подложив под пухлую щечку ладошку, тот все еще по-младенчески мило плямкал губками. Наклонившись, поцеловала и эти губки, и бровку, и теплый кулачок.

Встала, прикрыла Севушку пледом и тихонько выскользнула за дверь.

И сразу же столкнулась с Русом. Он как раз зашел с улицы в дом.

Сердце затрепыхалось в груди, когда глаза фрагментарно выхватили блестящий после душа ежик волос, стекающие по шее, предплечьям и торсу капли воды и болтающиеся низко на бедрах грубые штаны.

Вскинув взгляд — чуть прищуренный, собранный, жадный, Рус быстро взял меня в фокус, оценивая не только внешние данные, но и настроение.

— Спит? — спросил вполголоса.

— Угу, — промычала я, обвивая его шею руками.

Прикрывая веки, с неимоверным удовольствием на весь объем легких втянула запах любимого мужчины. Он был приправлен ароматами мыла, сигарет и дыма. Но это не мешало. Наоборот, усиливало воздействие. Эти ароматы проникли в мой организм, обволокли изнутри и вплелись во все системы. В нервную, в частности. От чувственной эйфории тело буквально завибрировало.

Руслан провел ладонями по моей спине и, не говоря больше ни слова, подняв на руки, понес вглубь дома — туда, где проходил наш личный тихий час.

Раздевались в спешке. Ведь дорога была каждая минута наедине.

И вот мой прекрасный Чернов предстал передо мной в своей необузданной первобытной наготе. Габариты, сила, мышечный рельеф, густой волосяной покров — все это било по инстинктам, срабатывая как натуральный сексуальный стимулятор.

Голод разгорелся мгновенно.

Пыхнуло жаром в груди. Закачало волнами в животе. Запульсировало между ног. И… горло пересохло. Губы приоткрылись. А следом зажгло слизистые.

Рус рассматривал с не меньшим аппетитом. Его горящий варварский взгляд, словно лучи лазера, прожигал плоть. Прожигал в самых чувствительных местах. И прорывался внутрь. В глубины, под которыми жила дрожь. Да, Чернов волновал до безумия. Но в какой-то момент бесконтактного кайфа стало мало.

И я подошла к мужу. Снова, будто действуя по протоколу, прикоснулась к плечам, обняла, поцеловала под ухом, шею… На моем языке отбился будоражащий коктейль жара и мускуса. А по могучему телу Руслана полетели первые волны тока.

Он не двигался. Просто ловил нашу близость — взглядом, вдохами, плотью. Глаза стали совсем темными. Дыхание — тяжелым. Мышцы — каменными.

Я опустилась на колени, потому что пристрастилась так начинать.

— С места в карьер, — сказал как-то Чернов.

Но минет далеко не всегда был жестким. Чаще всего он, как сегодня, когда Рус, прежде чем я хоть как-то коснулась его члена, заскользил ладонью по моим щеке, уху, волосам, шее, был переполненным нежностью. Разглядывая член, который я считала таким же совершенным, как и весь мой Чернов, я упивалась восторгом. Дышала на него. И неотвратимо распалялась. Пока Руслан не прихватил плоть пальцами, заставив ее отлепиться от покрытого порослью и крупными венами живота, и не направил мне в рот.

Никаких толчков. Ни одного резкого движения. Даже на импульсах тела, которые я сама ощущала, сдерживался. Сохраняя неподвижность, муж давал мне свой член в первую очередь для моего личного удовольствия.

Я могла изучать, брать его, сжимать, облизывать и сосать. Все, что угодно. От головки до основания. Восхищаясь неповторимой красотой и первозданной силой.

Пока я трудилась, Чернов стонал и трогал пальцами мои губы. Иногда просовывал их поверх члена. Неглубоко. Просто прощупывая сцепку между своей плотью и моим ртом.

Мне до одури нравилось и то, каким твердым и огненным он ощущался, и то, с какой уязвимой отзывчивостью он вибрировал. Но больше всего меня заводило, когда из члена с гудящей пульсацией выскальзывал терпкий предъэякулят.

Вкус семени Руса — нечто настолько захватывающееся, что почти никогда невозможно остановиться, не добившись полного выброса этих горячих пряных струй.

Но сегодня Чернов не дал дойти с ним до финиша. Мягко убрав член, он заставил меня сначала подняться, а после распластаться перед ним на кровати.

Нависая, некоторое время смотрел. Смотрел так, словно я — все, что у него есть. Все, что ему нужно. Все, о чем он когда-либо мечтал.

Открытость. Восхищение. Уважение. Любовь. Доверие. Все это служило главными элементами моего желания к нему, как к мужчине. Отзываясь на эти чувства, я дрожала и таяла, и была готова позволить ему абсолютно все.

Он это понимал и ценил.

Брал, как нечто бесценное, лаская губами и языком — шею, грудь, живот и между ног. Я тлела под ним. Потрескивала. Рассыпалась искрами. Яростно пульсируя, тонула в вязкой влаге и натужно дышала парами своего наслаждения.

— Не сдерживайся. Слышать хочу, — говорил Рус.

И я стонала. Гортанно. Протяжно. Чувственно.

Пока не кончила.

Оргазм прошел сквозь мое тело разрядами. И задержался, когда Чернов вставил в сжимающиеся ножны член.

Руслан

Горячая. Лучшая. Вся моя.

Я не торопился. Делал, что называется, без поблажек, но по уставу. По нашему личному уставу. Ласкал пальцами и ртом. А когда задергалась, распадаясь, ворвался членом. Ворвался и чуть, сука, не сплавился на входе.

— Рус… — вытянула Милка, врезаясь мне в плечи ногтями.

Я знал, что внутри нее узко. Но на спазмах жара и теснота стала запредельной. Толкаясь, думал, с хуя шкура слезет. Думал, блядь, и не останавливался. Дошел до упора и заработал. Скорость держал в одном темпе. Ровно. Точно. С паузой у полыхающего дна.

СВОЯ дышала в шею, кусала плечо, лизала мочку и тянулась губами к моему рту. Поймал. Поцеловал с напором.

Толкнулся резче. Еще сильнее. И замолотил.

Мощно. В отрыве. До рыков.

И Милка снова вся затряслась.

Растягивая ее, раскатывал себя. Сука, размазывал. Пока разрядка не вынесла из тела мозг, пульс, сердце… Ебаный ад, все нутро.

— У меня такое чувство… — ударила СВОЯ через какую-то четверть минуты, — …будто я вся — вода… Растекшаяся. Кипящая.

Я усмехнулся и, приподнимаясь на локтях, вынул из нее член. Поцеловал в губы, щеку, нос.

И выдохнул:

— Люблю тебя.

— И я тебя, Чернов.

Не успела эта фраза качнуть воздух, как с улицы вальнуло шумом — рокот движка, лай собаки, стук в ворота.

— Че за нахуй? — хрипнул я.

— Тук-тук, тучат, — нервно хихикнула Милка, подражая сыну.

— Если это тот самый сосед, ебаный гондон, за леской… — тихо бесился я, натягивая штаны. — Я ему, блядь, щас намотаю. Вместе с поплавком.

Со лба текло. Взмок как скотина. Да и сердце еще выбивало ребра. Утираясь, пытался выровнять дыхалку.

СВОЯ одевалась молча. Но со смешками.

Замерли оба, когда заколотили уже в дверь.

— Лю-ю-юд-ка! Дочка, открывай! Холодец тает!

— Еб твою… — прорезало тишину.

И, стоит отметить, уронил ругательство не я. Милка.

Сам разматерился, когда увидел через штору тень отца и услышал его притрушенный бас.

— Черновы! Проверка позиции! Открывать, едрен батон! — это он врубил, судя по всему, нам. А потом к теще и матери с комментариями обратился: — Ха! Ну что, устроили, значит, ебливое побоище. Немудрено. Год же боекомплекты копили. Глядишь, второй внук не за горами!

— Ну не за горами, и слава Богу, — выдала мама.

— Слава! — поддержала теща и перекрестилась.

Я вздохнул, взглянул на приглаживающую волосы Милку и пошел открывать.