Глава 89. Все на свете вместе переживем

Праздник разворачивался в лучших традициях — шумно, весело и душевно. Звучали и шутки, и смех, и добрые напутствия, и сдержанная похвала. Все это, ясное дело, под приличным градусом. Ребята расслабились. Но за рамки никто не выходил. Держались с достоинством. Выправка не подводила. Даже если парадом, по факту, командовала моя неугомонная мама.

О, она, конечно же, не просто командовала… Летала от гостя к гостю с таким запалом, будто на кону стояла победа в конкурсе «Хозяйка года».

— Да-а-а… Что здесь спецназ? В исполнении тещи даже забота превращается в наступление, — не без гордости отметил Русик.

И я в который раз засмеялась.

Мы с Черновым были очень разными. В самом начале отношений я по этому поводу даже переживала. Но на деле вышло так, что, когда мы научились слушать, эта полярность начала работать нам на пользу. Перекидываясь какими-то фразами, мы давали друг другу возможность смотреть на ситуацию под новым углом. Так и с мамой получалось: когда Рус что-то комментировал, я ни неловкости, ни возмущения, ни желания немедленно присмирить родительницу не испытывала. Напротив, меня безумно радовало то, что муж, его родня, сослуживцы и близкие принимали ее с таким теплом.

— Та-а-ак, кто еще не пробовал индейку? Че скучаем, касатик? Налегай! Елки-моталки, а где хлеб? Де-е-е-в-ки, почему хлебницы пустые? — врубила мама в абсолютно случайный момент.

— Несем, — спокойно отозвалась я.

А семенившая сзади Тоська тотчас ускорилась и поспешила вырваться вперед.

— Судя по всему, ты мою маму больше боишься, чем столкновения с начальством на утреннем разводе, — пошутила я.

— А то! — живо подтвердила Маринина. И тут же отчиталась: — Все готово, Лариса Аркадьевна.

— Умницы-красавицы! — не преминула похвалить мама. — Премию за оперативность — каждой!

— Премию? — влез Косыгин. — Лариса Аркадьевна, а кто башляет?

— Я! Кто же еще? На вас понадейся!

— Почему это? Я вот готов. Хоть сейчас в ваш штаб.

— Ой, сиди ты, балабол… Не подставляйся, а то и тебя женим!

— Так я ж не против, Лариса Аркадьевна! — выдал Женька, раскидывая руки и выпячивая грудь.

— За слово поймала, — сообщила мама, подмигивая. — Организуем! К следующему году все у меня женаты будете! Каждый твари, как говорится, по паре! Аха-ха-ха… Не вздумайте обижаться! Это я в положительном ключе!

— Мы поняли, — ударили парни почти в один голос.

А мама, легко взмахнув рукой, завела свою любимую песню:

— Изменяла, изменяю и буду изменять эту жизнь в лучшую сторону! Селедочку попробуй, командир, — резко включилась, принимаясь обхаживать Бастрыкина. То, что в доме на него сегодня наехала на ровном месте, она определенно помнила, но опять же считала все свои выходки направленными на общее добро. — У вас такой нет, офицер! Сама купила, сама солила, сама притарабанила, аха-ха-ха…

Я улыбнулась.

А свекор с характерным ему чувством юмора отметил:

— Тебя бы в казарму, Аркадьевна. Порядок бы держался на уровне.

— Аха-ха-ха… — довольно краснея, купалась во всеобщем признании мама. И в самом деле ведь теряла моментами буйную голову. Но кто ей мог помешать? Никто. — А че? Я и в казарму могу! Легко! Только приказ выпустите! Как зарвусь, как развернусь — пыль стоять будет!

У нас с Тосей эта самая пыль под ногами уже стояла, когда метались между кухней и двором, убирая грязную посуду, подавая свежее горячее и обновляя холодные закуски.

Увидев, как мама вытягивает Руса из-за стола, застыла. Удивление, разумеется, вызвала не она. Поразил Чернов. Мой брутальный, предельно сдержанный муж, смущаясь, краснея и при этом улыбаясь, услужливо шел за тещей на импровизированную площадку.

Мог ведь отбрить… Да просто проигнорировать… Но не стал.

И потом…

Танцем то, что мама с Русом выделывали под «Яблочко», было трудно назвать. Ну и черт с ним! Не в терминах огонь горит. Естественность, задор, кайф и отсутствие природной зажатости выдавали такой заряд, что все присутствующие зашлись в овациях. Большинство пустились в пляс вместе с ними. Оставшиеся же хлопали, свистели и кричали в поддержку так, что у меня заложило уши.

— Ай да Чернов! Ай да неожиданностей кладезь! — комментировала Маринина. — Кулаками над головой трясти — это понятно, базовая прошивка у мужиков. Но Чернов, благодаря Ларисе Аркадьевне, еще и пятками землю пашет. А как бедрами крутит — ай, посмотри! Феноменально!

Я лишь смехом от восторга заходилась. Тоська же продолжала тарахтеть. А в конце, когда Рус подхватил маму и, реализуя какие-то спецназовские штуки, завертел ею, как штурмовой лестницей, еще и завизжала.

— Медленные — исключительно с женой, быстрые — только с тещей, — это я услышала позже, пока собирала со стола очередные пустые тарелки.

Чернова и слышно, и видно было издалека — загорелый, счастливый, с рюмкой в руке и Севой на плечах. Такой вот с виду большой и суровый, а в благоприятных условиях светил и грел, как солнце. До гари. До мурашек.

— Ты сияешь! Прям искришь! — отметила Тоська.

Я не ответила. И не из скромности. Побоялась, что если скажу хоть слово, из глаз хлынет. От облегчения. От усталости. От радости, что Рус дома. Что самое страшное позади. Что все наладилось.

Маринина поняла без слов.

Обняв меня, прошептала:

— Я за вас чертовски счастлива! А еще горжусь тем, какая ты у меня, Чернова, сильная!

Приникнув к подруге головой, я подобрала губы и с благодарностью сжала лежащую поверх моей груди ладонь.

— А я счастлива, что рядом со мной есть такой чудесный, потрясающей души человек, как ты.

— Ну вот… — засмеялась Тося, но на звуках этих дрогнула. — Хочешь, чтобы я заплакала?

— Не смей, — шикнула, глядя на нее сквозь пелену в глазах и улыбаясь. — А то и я не сдержусь.

В горле ведь уже стоял ком.

— Ты-то?..

Хорошо, что кто-то врубил медляк, и нарисовавшийся рядом с нами Айдаров, не слушая Тосин тонкий бубнеж про «умницу-хозяйку», уволок ее танцевать. А за мной, скинув Севу бабушкам, пришел Руслан. И на те пять минут, что длилась композиция, окружающий мир будто отступил. Размылся. Растворился. Казалось, мы не видим и не слышим его. Только друг друга. Здесь и сейчас.

— Помнишь, как нас на свадьбе заставляли танцевать? — проговорила с жаром, который плавил изнутри. Рус нахмурился. И хмурился до тех пор, пока я не добавила с нежной усмешкой: — А потом… на день отряда…

— Там уже все совсем очевидно было, — хрипло выдал он.

— Что именно? — переспросила, чуть наклонив голову.

Чернов вновь сдвинул брови, показывая, что внутри него разум борется с чувствами.

— Каждый танец с тобой был удачной возможностью прикоснуться, не теряя лицо, — признал после паузы грубовато, но искренне.

Я с улыбкой коснулась его плеча. На автомате погладила. Этот простой жест хоть и вызвал у Чернова замешательство, но явно его растопил. Настолько, чтобы он смог расслабиться и прижать меня ближе.

— Благо теперь нам никакая маскировка не нужна, — прошелестела, едва дыша.

И в тот же миг почувствовала, как пальцы Руса крепче стиснули мои.

— Согласен, — толкнул он глухо. — Теперь ты моя. На всю. И до конца.

— До конца, Чернов, — повторила почти беззвучно, но уверенно.

С той силой, которой хватит на целую вечность.

Сразу после этого наше уединение нарушилось — младшим, как выразился бы муж, составом.

— Ма-а-ама, — настойчиво позвал Сева, щипая меня за ногу и дергая край моего платья.

— Господи… — испугалась я.

— Ну ты, боец… — уронил Рус с усмешкой, но, конечно, тоже напрягся.

— Сыночек… — выдохнула отрывисто. Резко присела, подхватила малыша на руки и прижала к груди. — Ты как здесь оказался? — начала ругать на эмоциях. — В толпу нельзя! Нельзя, понял? Ты еще маленький. Тебя не заметят. Могут задеть, толкнуть… Это опасно. Очень опасно, слышишь? — говорила я быстро и достаточно жестко.

В каждом слове бились страх, облегчение и желание предостеречь.

Только вот Сева не хотел понимать.

— Ма-а-ама, — протянул с обидой. Дуя губы, повел пальчиком в сторону столов. — То-тик! Тотик!

Я вздохнула. Посмотрела на Руса и увидела, как он выгибает бровь.

— Ах, вот оно что, — хмыкнул. — Кто бы сомневался… Пищевой десант в действии.

Я повторно вздохнула.

— Чудо ты мамино… Когда слушаться будешь?

— Я сусаюсь, — заявил Сева со всей ответственность. И повторил: — Дай тотик.

Чернов хохотнул.

И скомандовал:

— Идем.

Забрал у меня сына, взял за руку и повел через толпу к столам.

Как выяснилось, свекры тоже танцевали, а мама, не теряя ни минуты, гоняла с десертами. Вынесла очередное блюдо и, как водится, с кем-то заболталась. Скандалить с ней мне, конечно же, не хотелось. Праздник все-таки. Но мысленно я кипела.

— Теща, что за беспредел? — отработал Рус за меня. Не оставил ситуацию без внимания, но и слишком резко не грузил. Применил к маме самое лояльное, почти ироничное, внушение: — Кто внука из виду упустил?

Мама моментально подобралась и выпрямилась.

— Ой, Божечки… Русланчик, Людочка… Да я же буквально на минуту отвернулась! — утверждала она, оправдываясь. — Вот что за ребенок?! Метеор, не иначе! Бабина егоза!

— Ага, туда-обратно успел… — пробормотала я.

— Ты такой не была, — предъявила мама как аргумент.

— Так, ладно, — миролюбиво закрыла я тему. — Что ты там навезла? Севушке не терпится попробовать.

— Во-те-тя хосу! — зарядил сын, тыча пальчиком в «Монастырскую избу».

— А, помнишь, да? — умилилась мама. — Бабулин сладулик!

Сева закивал и с важностью уточнил:

— Та-а-ам висенька!

— Да, зефирчик мой, вишенка! И лучшая на всем юге сметанка!

— Как? Не во всей стране? — подколол Руслан с прищуром, оставаясь в целом серьезным.

А вот мама, подавшись к нему, захохотала. Панибратски шлепнула по плечу и выпалила:

— А может, и во всей стране! Кто нас переплюнет, а? Ах-ха-ха!

— Ясен пень, никто, — отбил Чернов. — Вас ни одна живая душа не одолеет.

Я качнула головой, отрезала небольшой кусочек торта, положила его на тарелку и, усевшись, поманила к себе Севу. Он подался навстречу, и Рус шагнул к лавке, чтобы безопасно его передать.

— Здесь будете? — шепнул, потираясь носом о мои волосы, когда сын уже рванул утолять разгулявшийся аппетит. — Я отойду, покурить.

— Конечно, — выдохнула и на инстинкте подняла к мужу лицо.

Он скользнул взглядом — от глаз до губ, вызывая приятное покалывание под кожей. И дал мне то, чего я неосознанно добивалась — поцеловал.

— М-м-м… Жук, — просипел Руслан, кивая на активного жующего сына. — Приторчал на вишенках, аж про ревность забыл.

— Тихо, — шепнула я. — Он не заметил. Проголодался же.

— Ага. Когда только успел… — буркнул, подмигивая.

И отошел.

Я посмеялась уже сама с собой. На эмоциях обняла Севушку покрепче, зацеловала и чуточку потискала, хоть он и, не покладая ложки, продолжал махать.

— Дыши носиком, — напомнила, потому что сын, как обычно, в азарте об этом забыл и уже сбивался с ритма.

Пару минут спустя мне на плечи легли теплые и ласковые руки свекрови. Обхватив меня сзади, она поцеловала в висок, стоило чуть повернуть голову.

— Мои родные… — можно сказать, проворковала Светлана Борисовна. — Смотрю на вас, и сердце радуется. Дай наобнимаю вдоволь. Сыновей уже просто так не приголубишь. Взрослые все. Мужики. А ведь совсем недавно так же… — кивнула на Севушку. — Время так быстро летит, Мила. Когда-то ты поднимешь сынулю на руки и даже не поймешь, что этот раз был последним.

У меня сердце сжалось, а вокруг него все задрожало.

Ведь и правда… Так будет.

Слышала в голосе Светланы Борисовны щемящую материнскую тоску и невольно проживала ее вместе с ней.

— Мы не замечает, как эти периоды проходят. Ни в первый, ни во второй, ни в третий раз… Все кажется, что впереди целая жизнь, а вот сейчас надо успеть реализоваться, заработать… А главное-то — вот оно. Наши дети. Лучшее, что с нами случилось, даже если периодически заставляют нас нервничать, злиться, тревожиться… Они наша самая большая радость. Глубокая. Настоящая. Цени, пока можно вот так — трогать, целовать, гладить, держать на руках. Пока он сам к тебе тянется. Пока нуждается в тебе. Потому что позже будешь страшно скучать.

Я прижалась к ладони свекрови губами, щекой… И когда подошла мама, игнорируя ее болтовню, то же повторила на ней.

— Мы всегда нуждаемся в вас. Просто не всегда об этом получается сказать, — прошептала я.

— Ой, Люда… — дрогнув, расплакалась мама. Обняла меня — крепко-крепко. Поцеловала. И снова обняла. Да как заголосила. — Роднусечка моя… Доця… Хорошая моя…

Я тоже дала себе волю. Выпустила многое из того, что так долго держала. Вернувшийся с перекура Руслан, увидев нас троих в слезах и перепачканного Севу, оторопел, не зная, что и думать.

— Все хорошо, Чернов. Это от счастья, — прохрипела я, улыбаясь. — Иди обними маму.

Он подчинился, хоть и не сразу понял, какую именно. Сжал двоих. А после — нас с Севой. Минуту спустя мы уже смеялись, но я смотрела на Руса, на сына и украдкой еще подтирала слезы.

Что бы ни ждало нас в будущем, сколько бы ни пришлось пройти… Главное, вместе быть. Одной сплоченной семьей.

***

— Идем на пляж, — выдал Чернов, пока я натягивала вещи после общего холодного душа.

— Сейчас? — удивилась.

В доме все спали. Стояла тишина. Только чей-то храп доносился.

— Да, — толкнул Рус уверенно. — Тут, блядь, как в казарме. А я до утра не доживу.

И потянул из ванной в коридор, из коридора на улицу… А за миг мы были на пляже.

— Вдруг Сева заплачет?

— Он же с родными. Успокоят.

— М-м-м…

— Тут не раздевайся. Идем в море.

Я была обескуражена и первым, и вторым предложением. Почему я должна была раздеваться? Зачем в море? Он что, и правда собирается?.. Промолчала. Просто пошла за ним.

— Подожди… — шепнула, когда вода уже плескалась вокруг талии. — Меня шатает, аж вертолеты в голове…

— Отчего? Не пьешь же… — хрипнул так же тихо и обнял. — Обхвати меня ногами.

Стоило мне выполнить указание, двинул дальше. Остановился, когда волны заплескались под нашими подбородками. Набросившись на мои губы, начал избавлять нас от одежды.

Я задрожала и покрылась мурашками, невзирая на то, что кровь гудела по венам шальным градусом.

— Русик… Может, не надо? — выдохнула рвано.

Хотя сама знала: остановиться не получится. Его губы сводили с ума. Вкус пьянил. Руки разжигали пожар.

— Надо, — потребовал коротко. Расстегнул халат и поднял меня чуть выше над водой. — Держи одежду, чтобы не уплыла, — просипел, прежде чем накрыть ртом сосок.

Я закивала. Потом подумала: «Кому?». Бросила эту ерунду. Сжалась вокруг Чернова и заелозила по поросшему жесткой порослью животу промежностью. Трусов уже не было. Он поздно выдал предупреждение насчет одежды… Господи, сейчас она меня не волновала. Я выгнулась, намереваясь прижаться плотнее, и тихо застонала. Дышала все громче. Сбито. Сама себе казалась чем-то легким, почти эфемерным… Бурлящей в море пеной.

Чернова продолжал ласкать. Мне нравилось. Но я хотела больше… Язык — в рот. Член — во влагалище.

— Пожалуйста… — умоляла.

Он ведь сам от переизбытка ощущений аж вибрировал.

В глаза посмотрел, будто спичку поднес. Вспыхнула жарче. А когда Рус заставил проехаться вниз, захлебнулась всхлипами.

Он сгреб руками. Накрыл поцелуями шею. И начал насаживать.

Боже… Прямо здесь… Твердый… Горячий… Пружинистый… Проникал на всю длину…

Я рассыпалась стонами.

Потому что он проходил нужные точки. Потому что смотрел мне в глаза. Потому что в море моя чувственность усилилась, словно я не в воде дрейфовала, а в стимулирующем абсолютно все нервные окончания волшебном растворе.

Когда член достиг дна моего лона, ладонь Чернова заскользила между моими лопатками. С давлением, но нежно. До самой шеи. Уже там… с фиксацией остановилась.

Я дернула носом воздух.

Вовремя.

— Люблю. До гари, — толкнул Рус и, не дав мне даже ответить, обрушился на мой рот.

Одуряюще целуя, начал двигаться — в нужном ритме, с хищной точностью, с напором и силой, от которых выбивало дыхание. Меня растягивало. Переполняло физически, эмоционально и фантомно. Шарашило по точкам, которые молниеносно отправляли реакции в мозг. И тот буквально бомбило коктейлем из дофамина, серотонина, эндорфинов… Организм гнал волну кайфа, поднимая шторм.

— Боже, Русик… Боже… — частила я.

А он рычал мне в рот, шею, щеку… И, прихватывая под ягодицы, продолжал колотить море.

«Хорошо, что ночь…» — подумала я.

Иначе это невозможно бы было скрыть.

Чернов трахал, словно этот акт любви был священным ритуалом. Словно он нуждался в печати от самой природы. Словно хотел заставить меня помнить этот момент всю оставшуюся жизнь.

Волны лизали наши тела. Стягивали с них напряжение. Но не тушили огонь.

Рус двигался, двигался, двигался… Выверенно. Жестко. Неумолимо. Жадно. И при этом так крепко держал меня, что я терялась, прекращая осознавать границы своего тела.

— Милка… Блядь… — рванул у виска.

Но не смог договорить. Снова впился в губы.

Поцелуи были все более влажными, слегка соленными и шумными от стонов. Его язык скользил по моему, требуя, сбивая, взвинчивая. Я тонула в нем, во вкусе своего властного мужчины. И это не метафора. Я в нем погибала, чтобы заново ожить. Тряслась. Но не от страха. От насыщенного удовольствия и того, как сам Чернов дрожал во мне.

Каждое движение его таза было до безумия желанным. Я ловила эти удары телом, нутром, сердцем, душой. Все пылало. Растянутое лоно пульсировало. Но я не хотела, чтобы он останавливался. Ни за что на свете.

— Я люблю тебя… — выстонала.

И закричала от мощных волны, которая пошла снизу вверх, пробивая адовым жаром сквозь влагалище, живот, грудь, горло… И в голову, чтобы все пошатнулось, зазвенело, развалилось.

Чернов вжал в себя. Плотно. В упор расстрелял. Так, что даже мои внутренние колебания расползлись. На стороны, будто взрывная волна.

— Моя… Моя, блядь… Моя… — выдавал мне в губы.

И с бешеной силой трахал, фактически не выходя, просто вглубь.

Я плакала от наслаждения. Фонила. Исходила паром.

— Всегда… Всегда твоя…

После этого Рус, на самом пике, когда член еще дергался во мне, когда из него еще выбрасывало семя, когда вокруг еще сгущалась тьма, остановился и, выпуская себя полностью, выдал мне в шею длинный натужный стон.

Все его тело содрогнулось. И я не могла это игнорировать — затряслась так, словно холодно стало. А на деле от жара аж выкручивало кости.

— Жива? — спросил Рус многим позже.

— Не уверена, — шепнула я, не желая от него отлипать.

— Одежду не потеряла?

— Нет, — ответила и сама этому факту поразилась.

Пауза. И рассмеялись.

— До гари, Милка.

— До гари, Чернов.

Это больше, чем страсть. Глубже, чем любовь. Сильнее, чем привязанность.

Это то, что не умирает от боли, обид и тревог. То, что выдерживает расстояние. То, что живет без слов.

Это ритм сердца, который чувствуешь, даже если не слышно. Это второй позвоночник, который держит, когда заканчиваются ресурсы. Это присяга, которой не страшны никакие прицелы.