Эпилог

Крайний выезд выгреб по нервам двойным тарифом.

Теракт. Ликвидация гребаных экстремистов. Освобождение заложников.

Столько лет прошло. Я, мать вашу, во главе группы. Давно не зеленый. А, один хуй, все чернушные мероприятия против гражданских пропускал через нутро. Пусть мозги оставались холодными, за ребрами сидел адский страх — увидеть среди толпы ее глаза. Или глаза наших детей. Мир — такая еботень. Никто не застрахован.

База. Разгрузка. Душ. Медпункт. Все этапы контроля позади.

А тело еще гудело напряжением. Позвоночник горел. В висках рвало.

— Товарищ майор, — обратился дежурный. Говорил ровно, но для меня, на измене, голос поплыл. — Наверх вызывают.

— Принято, — отозвался. И уточнил: — Все мои разъехались?

— Силаев в раздевалке.

— А новая смена?..

— Уже на выезде. Снова что-то экстренное.

— Еб же ж их… — буркнул под нос. — Ладно, ступай. Я поднимусь. Только Силаева проверю.

Сержант отбил честь и ушел.

Я двинул в заявленном направлении. Рассекал звенящее пространство, когда из нагрудного полилась минорная растяжка мобильника.

Выдернул. Глянул. «СВОЯ».

В груди качнуло. До глотки дошло. Шмальнуло жаром по ожесточенной роже. А она уж, на коротком вольном, позволила губешне дрогнуть в улыбке. Втянув нижнюю в рот, с внушаемой грозностью раздул ноздри.

Принял вызов и, приставив аппарат к уху, сипло врубил:

— На связи.

— Цел? — выдохнула Милка.

Сжало до хруста. Но тут же, как по команде, отпустило. Все. Вырубило даже те зажимы, что держались с выезда.

— Цел, — отбил, не переставая шагать.

— Господи… Слава тебе… — с облегчением. И следом сбивчиво: — По телевизору пустили репортаж… Да-да, не волнуйтесь, с папой все хорошо. Идите играть, — это уже мимо динамика детям. И меня снова заломило. Гарью повело. — Я как тебя увидела… Думала, сердце остановится… — продолжила после четкого хлопка двери.

Внутри уже вовсю коптило. Но я не тушил. Принимал как должное.

— Меня увидела? В снаряге?

— Господи, Чернов… — снисходительно, но с любовью. Тем же нутром чую. — Я тебя и в масксети узнаю, еще не в курсе?

— Опасный вы человек, товарищ старший лейтенант, — жахнул и улыбнулся.

Милка рассмеялась.

Пиздец, меня продрало. Не нахрапом. Нихуя. Упало от глотки до пупа перьями. Защекотало с зудом.

Тут-то и напрягся. Напустил важности. Небрежно оглянулся.

Чисто.

Брови в куче держались, когда СВОЯ осторожно спросила:

— Все вернулись?..

— Да. Есть раненные, но не критично.

— Ну все тогда… Не буду мешать… — вздохнула. Помолчала. И нежно всадила: — Мы тебя ждем, слышишь?

Сглотнул.

И хрипнул:

— Слышу.

Милка уточнила:

— Скоро будешь?

— Скоро.

— Люблю тебя, — довела до сведения с улыбкой, которую я, блядь, зная ее, мог «видеть».

— До гари, — врубил шифром в ответ.

Он счастливо хихикнула.

И распрощалась:

— Давай.

— Давай, — выжал тем самым глухо-притушенным тоном, который она знала и понимала, какие бы при этом не цедил слова.

Еще один смешок… И тишина.

Спрятал телефон. Прочистил горло. И завернул в раздевалку.

Силаев сидел на лавке. В штанах, но без верха. На боку пластырь с кровавым ореолом.

Увидел меня — встал.

— Сиди, че подскочил? — выдал я с послаблением. Но боец остался на ногах. — Как оно? Дорогу домой вывезешь? Или подкинуть?

— Вывезу. Это тупо царапина. Артерию не задело, суповой набор на месте… В общем, хуйня.

— Ага. Только бронник вскрыло так, что в утиль ушел. Хуйня полная.

Силаев выкривил губы в ухмылке. Порядок, значит.

А что в башке?

К тридцати пяти я, ясен хрен, мастером по трепу так и не стал. Напротив, привычка держать язык за зубами укоренилась в железобетон. Но работа командира группы, так или иначе, предполагала тесный личный контакт с бойцами. Психологи психологами, а я должен сам понимать, кого пускаю в замес, если из-за одной неустойчивой единицы может лечь вся группа.

А потому, будучи в курсе основной проблемы бойца, проявил участие:

— С женой че?

Ратмир в момент помрачнел, словно из него именно в эту секунду всю кровь выкачали. Черты лица затвердели, прорезались жестче. Кожа потемнела. А глаза остекленели, будто по проводке удар тока прошел. Все в нем горело, но наружу ни одной искры не выбилось.

«Знакомо», — хмыкнул мысленно.

Силаев между тем прохрипел:

— Разберусь.

И так резко двинул плечами, что «лепнину» на боку повело.

— Если крыша едет — говори. Будем разгребать.

— Да норм все, командир. Решу. На работе не вылезет.

— Ок, только давай без фокусов, — продавил я, сверля последним въедливым взглядом. Ратмир как раз, сжимая зубы, натягивал футболку. — Доедешь — маякни. Понял?

— Понял, товарищ майор.

Я кивнул и вышел. Направился наверх — к начальству. После короткого стука протиснулся в кабинет.

— Чернов, — проскрипел Сарматский, отрываясь от бумаг. — Присядь. Есть разговор, — констатировал то, что и так понятно. И, сделав быстрый глоток из чашки, процедил вдогонку: — Кофе будешь?

— Нет, — отбил я, опускаясь в кресло.

— По последней операции… Отработали чисто. Без провалов. Хвалю.

— Трехсотые есть, — напомнил я сухо.

— Ну, от этого никуда не деться. По лезвию ходим.

— Тоже верно, — согласился, глядя в одну точку.

Образовалась пауза. Ненадолго. Буквально пару секунд. А после Сармат поставил ладони на стол, подался ближе и проинформировал:

— Руслан, слушай… Там в управлении вакансия нарисовалась… На должность старшего офицера по оперативному… Это связующее звено между штабом и боевыми группами. Нужен человек, который щупал эту систему изнутри. Знает изнанку. Не по рапортам, а по крови. Я пробросил твое имя. Пока неформально. Решение за тобой.

Я никаких реакций не выдал. Просто потому что их не было. В башке только гул с выезда звучал.

— Не торопись с ответом, — продолжил Сарматский. — Подумай. Это не просто ступень. Это другая зона ответственности. Но и перспективы соответствующие. Есть реальные шансы дорасти до зама. А при желании — и выше…

— Я за должностями не бегаю, — хрипнул в раздражении, источником которого являлось полное, блядь, замешательство. — У меня здесь команда. Не просто коллектив. Та же семья. Мои люди. Зачем мне штаб и бумажная еботня?

— Затем, что бесконечно работать на штурмах никто не может. Это физиология. Это, мать твою, жизнь, — толкнул жестче. — В управлении ты можешь заниматься той же работой… Поддерживать своих. Влиять на процессы. Продвигать нужное. Что-то менять… Ты один из немногих, кто способен говорить и здесь, и наверху.

Я фыркнул, но без злобы.

— Говорить — в принципе не мое. Да и в политоту я не лезу.

— Да не в политоте суть! И не в дурной болтовне, — отрезал Сармат уверенно. — Там тоже нюх на таких. Пустозвонам быстро дверь на выход показывают. Без ковров и реверансов, — усилив давление, в запале взял голосом высоту. — Я знаю, о чем говорю. И кого куда рекомендую — тоже соображаю. Ты за бумажками людей видишь! Ты, блядь, своими ногами по всему этому дерьму ходил, в глаза смерти смотрел… А не по картам пальцем водил, понимаешь… Вот, что важно!

Я замолчал.

Не то чтобы внутри что-то щелкнуло… Но чаши весов в башке нарисовались. Нарисовались и качнулись. Здоровье, более свободная воля, помощь своим — это, конечно, тянуло вниз. Дети растут, Милка переживает… Может, правда, пора?.. Сармат, черт его дери, все по делу сказал. Летать по выездам до пенсии еще никому не удавалось. Хоть какой ты железный, рано или поздно ломает.

— Я подумаю, — выдавил тяжко. Дальше на скрипе зубов легла пауза. А затем, больше для себя, вестимо, уточнил: — Дома переговорю, и подумаю.

— Подумай, ясен пень. А я тебе что говорю?.. Я ж не гоню. Думай, — забухтел по-стариковски. — Но резину не тяни. Такие предложения долго в воздухе не висят.

— Все. Мне пора, — выдохнул, поднимаясь.

Сармат угрюмо кивнул.

По формальностям не расшаркивались. Давно это отвалилось. Я просто покинул кабинет, и на том все.

Прошел все посты. Сел в тачку. Завел. Включился обогрев, чтобы оттаяли расписанные морозом стекла. И застыл, блядь — старая привычка. Кто-то преет по каким-то там ментальным практикам, кто-то с мозгоправами застои разжевывает, кто-то лишнюю тягу в спортзале берет… Я торчал в машине. Пять минут тишины хватало, чтобы разграничить поля — службу от гражданки.

Вытащил из куртки портмоне. А уже из него потянул фотки детей, Милки… Подвис.

Двое у нас. Два сына. Всеволод и Мирослав.

Был договор на пятерых. Но он в процессе.

Милка же вышла на работу своей мечты. В тот самый отдел ПДН. Видел, что тяжело ей. Предлагал все бросить. Но упорно тащила, утверждая, что там определенные потребности закрывает. Благо родня по первому зову слеталась. Помогали. Теща, случалось, месяцами жила. Хорошо, что батя отгрохал дом — места хватало, хоть на постоянку живи.

Дольше всего в минуты своей тишины я задерживался на фотке Милки.

Ей там четырнадцать. Форма, хвосты, банты, серьезный, но наивный взгляд… Почему именно этот снимок? Это мое напоминание, кем она была до того, как стала моей. До того, как решила идти в МВД. И, мать вашу, до тех причин, которые ее на это толкнули.

Дай Бог теще сто лет здравия за то, что защитила тогда.

Пусть СВОЯ говорила, что неважно все, что было давно и до края не дошло… Я никогда не забуду тот разговор, в котором она призналась, что ее домогался отчим. Наметанный глаз, чуйка, опыт, реакции на ее эмоции — мог заключить, что травмы, как таковой, нет. Но мне лично кишки, блядь, по сей день сводило, стоило лишь поднять эти события.

Глядя на мелкую Милку, я себе напоминал, что она не меньше, чем рожденные нами дети, нуждается в любви, понимании, заботе и защите.

И суть не в том, чтобы стать для нее отцом. Суть в том, чтобы быть для нее всем. Весьма неожиданно с моим характером, ага. Но хер я с этим способен бороться.

Закончив терапию, спрятал все по местам. Прикурил сигарету. Уже собирался отъезжать, когда выхватил в зеркале покидающего КПП Силаева и подбегающую к нему девчонку. Напрягся чисто интуитивно, пока не узнал Дашку — жену его. Развод разводом, а бросилась к нему. Может, после теракта действительно наладится у них. А может, нет. Это жизнь. Палить на них не стал. Не мое. Мигнул поворотником, вырулил на трассу и помчал.

К СВОИМ.

Через сорок минут уже входил в дом.

Милка встретила ласковой улыбкой. Дети — ором.

— Папа!

— Поиглаем? — врубил младший, прыгая, будто у него в ногах пружины.

— Ко мне завтра придет Есения. Мы будем заниматься, — жахнул старший. — Нужно подтянуть математику.

Я выгнул бровь.

— Ты уверен? — спросил тем тоном, который побуждал его подумать, что делает.

— А что?.. — заколебался «Добрыня».

— Математику тебе и мать подтянуть может, — известил, глянув на порозовевшую Милку. — А уж если я возьмусь…

— Ну, пап… Ты же понимаешь…

— Поиглаем, поиглаем? — не унимался Мир.

Подхватил его на руки, перекинул на локоть и непререкаемо выписал старшему:

— В гостиной будете заниматься. У меня под контролем.

— Ну, пап…

— Я все сказал.

«Добрыня» сразу вкурил, что это точка.

— Ладно. Спасибо.

И протянул руку. Я пожал — по-мужски. В макушку поцеловал — как отец.

Дальше — Милка. С ней, вдыхая запах, по привычке задержался. Коснулся не только губ, но и виска.

— Устала? — спросил, предвидя ее ответ.

— Да нет. Не очень, — отбила, как обычно.

Знал же ее. Знал.

Прижал покрепче.

— Дети хорошо себя вели, — похвалила спиногрызов. Не без включения, вестимо: — Да, дети?

— Да, мам! — ударили хором, как взвод на плацу.

— Сева и Мир мне помогали.

— Снова пельмени лепили? — буркнул с ухмылкой.

Сыновья разулыбались, а жена раскидала:

— Вареники. Нашему «Добрыне» захотелось с картошкой, а кто мы такие, чтобы с ним за компанию не навернуть.

— Папа, папа, — зачастил Мир. Едва я на него посмотрел, с восторгом сообщил: — Я сегодня целых пять лаз на тулнике подтянулся!

— Последний с моей помощью, — сдал Сева.

— Ну и что?! — завопил младший. — Я все лавно клу-той! Мужик!!!

— Мужик, — подтвердил я. «Добрыне» следом выдал: — И ты мужик. Сколько у тебя? Пятнашку тянешь?

Старший важно кивнул. Я потрепал по голове.

Милка с улыбкой вздохнула:

— Счастье, что у нас одни мужики.

— И мама! — добавил Мир.

Я кивнул.

— Верно, сын. Про мать не забываем. Она основной элемент.

— Да! Папа — главный! А мама — основной!

— Так точно, — подвел я.

СВОЯ улыбнулась и распорядилась:

— Все, по комнатам. Главному давно пора ужинать.

— Как по комнатам? А нам, че, не пора?

— Сева, у вас ужин был два часа назад. Время спать.

— Нет, не время. Мы хотим с папой ужинать.

— И иглать!

— Бог ты мой… Что за моторчики у вас внутри… — посетовала со смехом. Но, ясен пень, всех желающих взяла: — Пойдем!

За столом держалась дисциплина. Негласно так повелось. Когда ели, не шумели. Мы с Милкой разговаривали, дети без особого понимания слушали. Когда же начинались какие-то байки, переглядывались и усмехались.

После ужина тоже по стандарту все — забрал обоих, кинул в ванную и проследил, чтобы вымылись и при этом не убили друг друга. Так как была суббота, уроки не делали. С час провозились втроем у шведской стены и на матах. Еще около часа ковыряли конструктор. Только в полночь разбросал уже зевающих мужиков по кроватям.

— Па-а-ап, — прогудел Мир, пока укрывал его одеялом. — А если ты спишь, а мы с Севой нет, ты нас слышишь?

— Слышу, — буркнул я. — Особенно, когда ругаетесь или убиваетесь о маты.

— А если мы тихо?..

— Все равно слышу. У меня на вас радар стоит. Секретный. Так что, спать.

— Во-те-та спецназ, — шепнул и вырубился.

Я перебрался к «Добрыне». Подоткнул и ему одеяло, хотя по факту тот уже не нуждался. В отличие от мелочи, он всегда внимательно смотрел и только и ждал, что скажу.

— Ну что, Селовод? Все село твое, а тебе, значит, нравится Есения?

Скулы старшего богатыря налились красным.

Но юлить не стал.

— Нравится, ага… Она… — запнулся, подбирая слова. — Она волшебная.

— Ничего себе, — хрипнул я, показывая, что впечатлен. — Это серьезно.

— Может… Может, я на ней женюсь, а, пап?..

— Пельмени или Есения? — врубил я проверку.

— Есения!

— Есения или блины с мясом?

— Есения!

— Есения или бешбармак?

— Ну, па-а-ап… — застонал, признавая поражение.

Я хохотнул.

— Значит, к свадьбе пока не готовимся. Рано.

— Ну я же не про сейчас… В будущем, когда стану таким, как ты… И вообще… Я думаю, можно получить и жену, и вкусную еду. Тебе же повезло!

— Соображаешь, — пробил я с теплотой. — Но фишка не в том, чтобы сорвать двойной куш. Дело в приоритетах. Женщина должна стать твоим главным интересом. Пока это не так, жениться не стоит.

— Понял, — прошептал с осознанием. Но через паузу с непосредственным беспокойством все же протолкнул свое: — А если Есения не умеет готовить, мама же ее научит?

Я усмехнулся.

— Научит, если твоя Есения захочет. Это тоже надо понимать. Не всем охота заниматься стряпней.

— Это да… У некоторых ребят дома одни бутерброды.

— Мы же не судим тех, к кому приходим в гости, помнишь?

— Ага. Я просто отметил. И подумал, что у меня золотая мама.

— Золотая, — согласился я. — Поговорили. Теперь спать.

Наклонившись, поцеловал молодого в лоб.

— Доброй ночи, пап, — пробормотал «Добрыня» и, кутаясь по самую шею, повернулся к стене.

— Доброй, сын, — шепнул я.

Поднялся, выключил свет и вышел.

«Золотая», разумеется, все еще возилась на кухне. Когда я вошел, драила у мойки какой-то казан.

— Чай готов. Садись. Я сейчас закончу.

Я кивнул. Но не сел. Подошел вплотную и, обняв со спины, коснулся губами уха.

Милка закрыла кран и замерла.

— Мне с тобой спокойно, пиздец… — выдал базу.

И это не про слабость. Это про силу, которая нашла свою станцию, чтобы безопасно заземляться, сливать излишки энергии и без всякого бурления восстанавливаться, чтобы дальше снова брать новые уровни.

СВОЯ бросила казан.

Вытерла руки и повернулась, чтобы обнять полноценно.

— А мне с тобой, Чернов, — выдохнула. И позвала: — Идем уже пить чай.

Это наш ритуал, хоть я и не любитель.

Вдвоем. На кухне. За тихим разговором… То что нужно после жесткого дня.

Сели друг напротив друга. Подтянули чашки. Грея руки, выдерживали какую-то паузу. Милка никогда не торопила. Только смотрела всегда с таким участием, что все брони падали.

— В управе нарисовалось место, — стартовал, упирая локти в стол. — Предлагают мне. Вроде как не тухня. Связь между боевыми и штабом. Есть возможность повлиять на то, на что раньше не мог.

Она слушала, не перебивая.

А когда замолчал, спросила:

— Ты хочешь?

Я замер. Примерил. Уже основательно на перспективы взглянул.

И продавил:

— Не то чтобы прям рвусь, но, может, пора… Сама понимаешь, там не будет выездов, рисков меньше… А у нас семья. Пацаны подрастают. Да и следующие в плане ждут.

Она улыбнулась, отпила из чашки и сказала:

— Тогда давай. Ты верно рассуждаешь. Ты знаешь, что делаешь. А я с тобой. Куда бы жизнь ни повела.

Я слушал ее голос. Держал взгляд. Тот самый — спокойный, надежный и любящий. С ним можно и в огонь. А можно в мирное русло.

— Иди сюда, — просипел, подзывая.

Она встала, легко обогнула стол и, смело войдя в кольцо моих рук, села на колени. Прижалась — грудью к груди, лбом ко лбу.

— Правда, давай, — повторила, прочесывая пальцами по бровям, вискам и дальше — по тем местам, в которых уже пробивалась седина. — Ты молодец. Ты выкладываешься. Отдаешь себя делу. Без сомнений и какого-либо страха. Проявляешься на максимум. Это видят. И, конечно, ценят. Я так горжусь тобой, Чернов. Уже майор! А будешь генералом — я вот даже не сомневаюсь.

Блядь… Не пацан же. Да и не первый год вместе. А у меня сбилось сердцебиение.

И не столько от слов. Столько от вложенных в них смыслов. Веры в меня. И поддержки, ясен черт.

СВОЯ же. СВОЯ.

Может, и сдержанная. А язык любви знала на отлично. И умело им пользовалась. И не только вербально. На физике — тоже.

— Генерал? — пророкотал я. — К генералу пока не готов.

— Почему? — засмеялась Милка, тонко поймав, что шучу, хоть и не улыбался даже. — Все еще думаешь, что это угрюмые усатые дядьки?

— Ага. И с пузом, чтобы китель солиднее смотрелся. Масштабнее, чтоб его.

Она снова засмеялась.

— Ну, за пару десятков лет дойдешь же и до усов, и до пуза… А пока мы берем разбег. Главное — стратегия.

— Точно. Берем разбег, — согласился хрипло. — Ты там вспоминала про план… Может, давай? Я в управление, а ты — в декрет.

СВОЯ фыркнула и засияла. Я сам заулыбался. Не прям во всю рожу, конечно. Но все, что надо, она прочитала.

— Значит, ты на повышение, а я в размножение?

— Все по-честному. Баланс, знаешь ли. Мужик пашет, жена рожает. Классика.

Она захохотала.

— Справедливо, — выдала между тем. А притихнув, прижалась ближе и шепнула: — Давай, Рус. Будем брать этот рубеж. Вдвоем, раз все по-честному.

Я заскользил ладонями по спине, плечам. Добрался до шеи и головы, чтобы настроить под себя, прежде чем поцелую.

— Вдвоем, Милка, — выдал.

И рванул.

С тем же напором, с каким шел в бой. Только здесь, со СВОЕЙ, со всей страстью и с открытым настежь сердцем, за жизнь.

За жизнь. До гари. До конца.

Конец