Глава 18

Казимир

Мне снова приснилось, что замок пуст!

Не просто тихий. Абсолютно, мертвенно безмолвный. Я бегу — нет, лечу по галереям, которые кажутся бесконечными. Стены из обсидиана не отражают ничего, кроме моей одинокой тени. Библиотека — пыль на свитках не колышется. Обсидиановый зал — круг рун не мерцает, лишь холодный черный камень. Сад Предела — цветы не светятся, они серые и безжизненные, как пепел. Я врываюсь в её покои. Кровать заправлена, всё на своих местах, идеально, неестественно. Ни единого намёка на то, что здесь кто-то жил. Словно её никогда и не было.

Тишина начинает давить, становится физической, вязкой, забивающей уши и лёгкие. Она проникает внутрь, в ту самую пустоту, что я веками называл своим существованием, и заполняет её до краев ледяным, невыносимым ничто. И тогда я не выдерживаю. Я останавливаюсь посреди тронного зала, под безразличными взглядами портретов прежних Стражей, и кричу. Не гневный рёв властителя, а беззвучный, отчаянный вопль, который разрывает мне горло изнутри...

И открываю глаза.

Темнота моих покоев. Ровное, знакомое сияние ночных сфер. Я лежу на спине, и простыни подо мной мокрые от холодного пота. Сердце колотится с нечеловеческой частотой — забавно для того, кто давно забыл, зачем ему нужен этот орган. Я медленно поднимаю руку, смотрю на бледные, чёткие пальцы на фоне окна, где только начинает алеть рассвет. Всего лишь сон .

Я тяжело переворачиваюсь на бок, смотрю в это окно. Первая тонкая полоска золота режет свинцовую гладь ночи. И вдруг чувствую, что губы мои сами собой растягиваются. Слабо, неуверенно в улыбке. Совершенно бессмысленной.

Почему?

А, да. Потому что это был сон. А наяву...

Наяву в замке не тихо. Где-то там, за несколькими стенами, спит она. Её дыхание, ровное и спокойное. Её волосы растрепаны на подушке. Её сердце бьётся той самой живой, нелепой, прекрасной частотой, что так пугает и завораживает. Утром она придет на завтрак и будет трещать о чём-то несущественном — о новом узоре для вышивки, о странной форме облака, о том, что суп вчера был слишком солёный. Она будет пытаться поймать мой взгляд своими слишком-живыми, слишком-понимающими глазами.

И я буду сидеть напротив, отрезая куски груши с видом человека, которого смертельно утомила вся вселенная. Буду отвечать односложно. Буду поднимать бровь в немом укоризненном вопросе, когда её болтовня станет особенно невыносимой. Буду строить из себя ту самую неприступную, ледяную крепость, которой был веками.

Но внутри... Внутри я буду слушать. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую глупую шутку. Потому что её болтовня — это не шум. Это... доказательство. Живое, тёплое, раздражающее доказательство того, что я не один. Что в этой каменной гробнице на краю бытия есть что-то кроме тишины, долга и снов о вечном одиночестве.

Я смотрю на розовеющее небо, и улыбка сходит с лица, сменяясь привычной, усталой маской. Потому что я знаю. Я знаю слишком хорошо. Я учил её не просто для того, чтобы она могла защищаться. Я учил её освобождаться. От той силы, что таится в ней. От необходимости в моей защите. Каждый удачный урок, каждое освоенное заклинание — это шаг прочь от меня. От этого замка.

Она научится. Обязательно научится. Она возьмёт под контроль ту бурю, что бушует в её душе, и она... уйдёт. Вернётся в свой солнечный мир, к своему отцу, к той жизни, из которой я её выдернул. И это будет правильно. Это будет её победой. И моим долгом, исполненным до конца.

А я останусь здесь.

С этой тишиной.

С этими снами.

Я поворачиваюсь на спину, закрываю глаза, пытаясь поймать остатки сна, где ещё пахнет её духами — смесью солнечного света, трав и чего-то неуловимого, только её. Но ловлю лишь запах старых камней и одиночества, которому нет счёта годам.

Сегодня я снова буду Кощеем. Неприступным. Надменным. Скучающим. А она будет стараться эту крепость покорить. И это... это будет ещё один день. Самый лучший из всех, что у меня есть. Пока он длится.

Я уже сидел за столом, когда она влетела в столовую, как ураган, нарушая утреннюю тишину, которую я так тщетно оберегал. Волосы были собраны, на щеке отпечатался узор от складок простыни.

— Прости, прости! Часы у меня встали, или солнце сегодня рано… — начала она, запыхавшись, и плюхнулась на свой стул.

Я не поднял глаз от тарелки, лишь слегка кивнул, разрешая начать. Ритуал начался.

— Вы только попробуйте этот мед, Казимир! — она намазала густой янтарь на хлеб и с наслаждением откусила. — Совсем другой! Сладкий, но не приторный, с послевкусием… полыни, что ли? Или чабреца? Агафья говорит, его привезли с дальних лугов, куда даже тени не доходят.

— М-м, — пробурчал я, отпивая чай. Его вкус был мне знаком тысячи лет.

— А в Саду сегодня! — её глаза загорелись, как те самые проклятые светящиеся цветы. — Те самые, сиреневые, с жемчужной сердцевиной, о которых я говорила! Они раскрылись! Все сразу, будто сговорились! Это же… это чудо!

— Биологический процесс, обусловленный фазой лунного цикла и концентрацией эфирных потоков, — отчеканил я, отрезая ещё кусок сыра. — Ничего чудесного.

— Для вас, может, и нет, — парировала она без тени обиды. — А для меня — чудо. Они ждали и дождались.

Я продолжал есть, а она продолжала литься потоком сознания — о новых вышитых узорах, о странном сновидении, о том, как один из стражей у восточной стены сегодня кивнул ей, будто приветствуя. Её голос, звонкий и живой, заполнял комнату, вытесняя вековую тишину. Я слушал. Внимательно. Каждое слово падало на мёртвую землю моей вечности, как первая капля дождя после засухи. Я отмечал про себя, что «мед с ноткой полыни» действительно был новым поставщиком, и что цветы зацвели на три дня раньше расчётного цикла, что может указывать на колебания в магическом поле Границы. Но всё это были лишь предлоги. Предлоги слушать её. Её смех, её восторг, эту неистребимую, дикую жизнь, что поселилась в моей крепости.

Когда трапеза подошла к концу, я отпил последний глоток и встал.

— Пойдём, — сказал я просто, не глядя на неё.

Она замолкла, удивлённая. Обычно после завтрака я растворялся в своих делах.

— Куда?

— Увидишь.

Я повёл её не в Обсидиановый зал, а прямо в комнату с Взглядом. Она шла за мной, и я чувствовал её любопытство, жаркое и почти осязаемое.

— Мы… сегодня тоже будем сражаться? — спросила она, и в её голосе зазвучала привычная боевая готовность.

— Нет, — ответил я, подходя к зеркалу.

На этот раз мои движения у зеркала были иными — не резкий разрыв, а плавное, почти ласковое разведение рук, будто я раскрываю занавес на самой величественной из всех сцен. Поверхность не пошла рябью. Она растаяла, исчезла, открыв не другой мир, а… ничто. Чёрную, бархатную, бездонную пустоту.

Я взял её за руку. Мои пальцы, всегда такие сдержанные, на этот раз сжались чуть крепче.

— Не бойся, — сказал я, и шагнул вперёд, увлекая её за собой.

Мы не упали. Мы… остановились. Под ногами внезапно возникла поверхность — идеально гладкая, тёмная, как отполированный обсидиан, но в ней, как в самом чистом зеркале, отражались… звёзды. Не сверху, а вокруг и под нами. Мы стояли в самом сердце космоса. Точнее, в том месте, где он рождается. Вокруг, насколько хватал взгляд, висели гигантские, клубящиеся туманности — розовые, лиловые, изумрудные колыбели новых солнц. Вспыхивали и гасли протоматерии. Тихо, беззвучно пылали уже зажжённые звёзды, и их свет, пройдя миллиарды лет, достигал нас здесь и сейчас, освещая её лицо.

Она замерла. Всё её бесконечное трепетание, вся болтливость разбились об это безмолвное великолепие. Она просто стояла, разинув рот, её глаза были огромными, в них плясали отражения целых галактик.

— О… — было всё, что она смогла выдохнуть. Потом обернулась ко мне, и на её лице расцвело такое чистое, такое безудержное изумление и восторг, что у меня на миг перехватило дыхание. — Это… где мы?

— В межмирье, — ответил я, и мой голос прозвучал в этой тишине гулко и негромко. — Там, где ткань реальности ещё тонка. Где можно увидеть… изнанку творения.

Она медленно, почти благоговейно, сделала шаг. Её отражение в чёрном «полу» шагнуло навстречу, окружённое сиянием туманности Ориона. Она задрала голову, пытаясь охватить взглядом невозможную бесконечность, и засмеялась. Тихий, счастливый смех, который был звонче любой симфонии.

— Это… самое красивое, что я когда-либо видела, — прошептала она. — Спасибо, что показал.

Она побежала вперёд, к краю нашей маленькой платформы, простирая руки, словно пытаясь обнять всё это. Её силуэт, такой хрупкий на фоне вселенского масштаба, был окутан сиянием рождающихся звёзд. И пока она не видела, пока её взгляд был прикован к чуду, я позволил себе посмотреть. Не на туманности. Не на галактики.

Я смотрел на неё.

На её профиль, озарённый космическим светом. На тёмные ресницы, отбрасывающие крошечные тени на щёки. На губы, приоткрытые в немом восхищении. На всю эту трепетную, невероятную жизнь, которая сейчас, в этот миг, была здесь, со мной. В моей вечности.

Я смотрел и любовался. Безмолвно, тайно, как вор, крадущий мгновение у судьбы. Зная, что этот миг — такой же хрупкий и обречённый, как и те протозвёзды, что вспыхивали вдали. Зная, что всё это скоро кончится. Но пока что… пока что в моей вселенной, холодной и упорядоченной, сияла её улыбка. И этого было достаточно. Чтобы сердце, этот давно забытый орган, сделало один тяжёлый, лишний удар. От боли и от чего-то ещё, чему я давно забыл название.