Глава 22

Марья

Я проснулась не от света и не от звука. Проснулась от пустоты. От непривычной тишины в пространстве, которое уже успело наполниться его присутствием. Инстинктивно потянулась рукой через простыню, ища то твёрдое, прохладное вначале, а потом согретое тепло, которое грело меня всю ночь. Но пальцы нащупали лишь прохладный, пустой шёлк.

Сердце упало, совершив резкий, болезненный толчок. Я открыла глаза. Его половина широкой кровати была пуста. Одеяло аккуратно отогнуто, подушка сохранила едва заметный отпечаток. Паника, острая и липкая, подступила к горлу. Он ушёл? Сбежал? Как тогда, после звёзд?

И тут мой взгляд упал на его подушку. На тёмном шёлке лежал пион. Не просто цветок, а целое совершенство. Тёмно-бордовый, почти чёрный в глубине складок, бархатистый. На его лепестках дрожали крошечные, идеальные капли утренней росы, ловя первые лучи солнца. Он лежал так бережно, так преднамеренно, будто его только что положили самой осторожной рукой в мире. Я медленно протянула пальцы, коснулась прохладной, живой бархатистости. И улыбка — глупая, широкая, неподконтрольная — расплылась по моему лицу сама собой. Значит, не сон. Вся эта ночь — сплетение тел, его тяжёлое, сбивчивое дыхание у моего уха, тепло его кожи под моими ладонями, его тихие, вырванные из самой глубины стоны, когда все барьеры рухнули — всё это было реально.

Привести себя в порядок было ритуалом, полным смущённого волнения. Я ловила в зеркале своё отражение — растрёпанные волосы, чуть припухшие губы, глаза, в которых горел странный, новый огонь. Постаралась стереть с лица всё, кроме спокойствия, и спустилась вниз.

Он уже сидел за столом в солнечной столовой. Но не ел. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно, за которым Сад Предела медленно просыпался. Его профиль был задумчивым и суровым. На его месте лежала нетронутая тарелка. Он ждал. Ждал меня.

— Доброе утро, — сказал он, не поворачиваясь, но я знала — он уловил малейший шорох моего шага на каменном полу. Его голос был ровным, привычно низким, но в нём не было ледяной стены. Он звучал… собранно. Как струна, натянутая перед важным действием.

— Доброе, — выдохнула я, подходя к своему месту.

Только тогда он повернул голову. Его серебряные глаза встретились с моими, и в них промелькнуло что-то сложное — осмотр, оценка, что-то похожее на облегчение. Без слов он пододвинул ко мне тарелку. На ней лежали идеальные, золотистые оладьи, а рядом стоял маленький глиняный горшочек с тёмным, ароматным мёдом.

— Кушай, — произнёс он просто, и в этом одном слове был целый мир: забота, приказ, предложение мира.

Я принялась за еду, но вкус почти не чувствовала. Я наблюдала. Он сидел прямо, как всегда, но привычная броня неприступности дала трещину. Он не отворачивался, не погружался в свои мысли. Он молчал, но его взгляд — острый, пронзительный, всевидящий — был прикован ко мне. Он скользил по моим рукам, будто проверяя, не осталось ли следов вчерашних ожогов, по моему лицу, по волосам, по складкам моего платья. Это был не холодный анализ учителя. Это был взгляд. Голодный, неуверенный, пьющий каждую деталь. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, по моей коже бежали мурашки, а внутри всё сжималось от сладкого, тревожного предвкушения.

Тишину, густую и наполненную этим немым диалогом, разрезал голос Агафьи. Она появилась в дверях, её обычно добродушное лицо было озабоченным.

— Господин, вас спрашивают. У ворот.

Казимир слегка нахмурил брови, едва заметное движение.

— Кто?

— Не называет себя. Но… — Агафья помедлила, понизив голос, — пахнет старым лесом и магией, с которой давно не имели дела. Настойчиво требует аудиенции.

Я отложила ложку, любопытство перевесило смущение.

— Кто там? — спросила я.

— Неважно, — отрезал Казимир, поднимаясь. Его движения были плавными, но в них чувствовалась внезапная напряжённость. — Ты остаёшься здесь.

— Но я тоже хочу посмотреть! — вырвалось у меня. Мысль о том, что он снова уйдёт в свой недоступный мир, оставив меня одну с этим утром и цветком на подушке, была невыносима.

— Нет, — его тон был стальным и не оставлял пространства для обсуждения. Он кивнул Агафье, и та, бросив на меня сочувствующий взгляд, удалилась. Он последовал за ней, не оглянувшись.

Я осталась сидеть, стиснув руки под столом. Минуты тянулись мучительно. Три. Пять. Нервы начинали играть. Десять минут ожидания в этой внезапной тишине показались вечностью. Хватит ждать. Решение созрело мгновенно. Я встала и бесшумно пошла следом, прижимаясь к прохладным стенам коридоров.

Я нашла их в Парадной Приёмной — огромном, мрачном зале с высокими сводами, который всегда был пуст и пылен. Казимир стоял посреди зала, скрестив руки на груди, неподвижный, как одна из колонн. А вокруг него, словно в странном, медленном вальсе, двигалась женщина.

Она была ослепительна. Длинные, огненно-медные волосы волнами спадали почти до пола. Глаза цвета молодой листвы, яркие и насмешливые. Её платье из тончайшего зелёного шифона облегало каждый изгиб гибкого, грациозного тела, словно вторая кожа. Она говорила быстро, её голос был музыкальным, но в интонации сквозило показное, театральное сожаление.

— …ну я же не думала, что он окажется таким упёртым и находчивым! — вздыхала она, заламывая руки с изящным отчаянием. — Сказала всё в общих чертах, для отмазки, милый! Кто же знал, что он воспримет всё всерьёз и пустится в такую… хищную охоту? Да ещё и нечисть начнёт пожирать, силу отнимать! Это же, Казимир, нарушает все балансы, ты должен понимать!

И она снова приблизилась к нему, слишком близко. Её рука с длинными, изящными пальцами потянулась, чтобы поправить несуществующую складку на его тёмной, простой рубашке. Жест был уж слишком ласковым, слишком интимным, слишком привычным.

— Виновата, виновата, признаю! Совсем от рук отбилась в своей чаще, забыла, как с этими людьми-то говорить! — Она заглянула ему в лицо, и её пальцы легонько, игриво провели по его линии подбородка. Заигрывающе. Вызывающе. Словно проверяя границы.

Что-то внутри меня, тлеющее с самого утра — смесь нежности, неуверенности и обладания, — вспыхнуло. Ярким, ядовитым, ослепляющим пламенем. Ревность, острая и примитивная, вцепилась когтями в горло, сжала сердце. Я не думала. Не планировала. Просто шагнула из тени высокой каменной арки прямо в полосу света, падавшую из узкого окна.

Красавица резко обернулась, её зелёные глаза расширились от искреннего удивления.

— Ой! — воскликнула она, и её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы. — А кто это у нас? — В её тоне смешались любопытство и лёгкая, снисходительная насмешка.

Казимир не шевельнулся. Лишь его собственный взгляд стал чуть острее, скулы напряглись.

— Новый страж. Учится, — ответил он голосом, в котором не дрогнула ни одна нота.

— Марья? — женщина прищурилась, будто вызывая из памяти какую-то информацию. Её губы сложились в заинтересованную улыбку. — Так вот она какая. Интересненько.

— А мы знакомы? — спросила я, изо всех сил вкладывая в голос ледяное спокойствие, хотя внутри всё кипело от злости.

— О, нет, милочка, конечно нет, — она мягко рассмеялась. — Но слухи, знаешь ли, они быстрее птиц летают. — Она обернулась к Казимиру, положив руку ему на предплечье. — Так представь же нас наконец, дорогой. Неучтиво как-то.

Казимир вздохнул — глубоко, устало, будто делал что-то чрезвычайно обременительное.

— Марья, — произнёс он чётко, глядя прямо на меня, словно пытаясь через взгляд передать какую-то мысль, — это Ягиня. Хранительница лесов и всех троп между мирами. Одна из последних колдуньй старого клана.

— Ягиня? — переспросила я, мозг отчаянно пытался сопоставить это красивое, сказочное имя с чем-то знакомым. Оно вертелось на языке, но картинка не складывалась.

Женщина фыркнула и с комическим отчаянием закатила глаза к потолку.

— Ну вот, опять двадцать пять! Всю работу насмарку! — И прежде чем я успела моргнуть, она резко, с акробатической лёгкостью крутанулась на месте. На месте молодой, ослепительной феи оказалась знакомая, сгорбленная старушка с клюковатым носом, пронзительными глазками-буравчиками и седыми, растрёпанными волосами. Мгновение — и она снова крутанулась. Передо мной опять сияла красавица.

— Видишь, в чём проблема? — сказала она, и её голос снова зазвенел, как колокольчик. — У меня есть магия, детка. Хорошая магия. Так что я никогда не состарюсь по-настоящему. Но всем так хочется видеть меня старой, злой, в ступе, с костяной ногой! Это же куда колоритнее, куда… сказочнее! — И она залилась звонким, беззаботным смехом, который странно и неуместно заполнил собой мрачную, величественную тишину приёмной.

Я стояла, чувствуя, как ярость и ревность медленно сменяются полным, абсолютным ошеломлением. Баба Яга. Та самая. Но… такая? И судя по тому, как легко она касалась Казимира, как он терпел её присутствие (хоть и с явным раздражением), они были знакомы очень давно. И очень близко. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Пион на подушке вдруг показался не символом нежности, а жалкой, наивной попыткой.

Казимир заметил. Конечно, заметил. Его взгляд, всегда такой острый, скользнул с моего лица на мои сжатые до побеления костяшек кулаки, на мои горящие щеки, на тот вызов, что, наверное, читался в моих глазах, когда я смотрела на эту… эту Ягиню. Он молча оценил картину: я, застывшая в позе, полной немого, кипящего возмущения, и она, сияющая, будто довольная произведённым эффектом.

Он не сказал мне ни слова. Вместо этого он плавно, но недвусмысленно отступил от Ягини на два шага, разрывая то интимное пространство, в котором она пыталась его удержать. И обратился к ней, а не ко мне. Его голос был ровным, но в нём зазвучала сталь.

— Почему ты мне про него раньше не сказала? — спросил он, и его серебряные глаза стали холодными, как ледники.

Ягиня мгновенно перестала сиять. Её игривость испарилась, словно её и не было. Она опустила взгляд, внезапно показавшись не тысячелетней колдуньей, а провинившимся ребёнком.

— Я думала… ему надоест, — пробормотала она, разглядывая узор на каменном полу. — Обычным смертным и месяца не хватает, чтобы сдаться. Я не думала, что он… что он так въедет.

Казимир тяжело, с какой-то древней усталостью вздохнул. Он на миг прикрыл глаза, будто отсекая ненужные эмоции, и когда открыл их снова, взгляд его был полон не гнева, а горького самоупрека. И этот взгляд он устремил на меня. Словно я была частью этой проблемы. Словно мое появление в его жизни было тем камнем, что сорвал лавину.

— Как же я то не заметил, что баланс сместился, — прошептал он больше себе, чем нам. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие.

Тревога, острая и ледяная, пронзила мою ревность.

— А что случилось? — спросила я, не в силах больше терпеть неведение.

Ответила Ягиня, всё ещё не поднимая головы.

— Твой… жених, милочка. Он тебя ищет. Но странными способами. Очень странными. — Она посмотрела на Казимира, ища подтверждения. — Пользуется тем, к чему даже мои сестры боятся подступиться. Черной магией. Не просто ритуалами, а… пожиранием. Всё ищет замок Кощея.

Я повернулась к Казимиру, сердце колотилось где-то в висках.

— А разве можно найти твой замок? Разве это возможно?

Он смотрел куда-то в пространство за моим плечом, его лицо было каменной маской.

— Да, — отрезал он коротко. — Если одна корг… — он запнулся, бросив взгляд на Ягиню, — …то есть, если Яга проболтается. Ладно. Теории мало. Нужно посмотреть, где он сейчас.

Он развернулся и быстрыми, решительными шагами направился не к выходу, а вглубь замка. Я, не задумываясь, пошла следом. За нами, словно тень, поплыла и Ягиня, вся её игривость сменилась виноватой озабоченностью.

Мы снова оказались в круглой комнате с Взглядом. Казимир, не теряя ни секунды, провел ладонью перед матовой поверхностью. Движение было резким, почти грубым. Зеркало вздыбилось, не рябью, а яростной волной, и на его поверхности проступил образ.

Остров. Яркий, залитый нездоровым, ядовито-зелёным светом. Посреди него рос один-единственный, огромный дуб. И на самой высокой его ветке, раскачиваясь на тяжёлых железных цепях, висел ларец. Небольшой, тёмный, с замысловатыми замками. От него исходила такая концентрация силы, что мурашки побежали по моим рукам, а внутренний гул, моя личная бездна, встревожено зашевелился.

И рядом, на берегу, стоял Иван. Не тот солнечный мальчик с цветами. Перед нами был человек с лицом, искажённым непомерной жаждой и холодной решимостью. Его одежда была темна и изорвана, глаза горели не доблестью, а лихорадочным, нездоровым огнём. Он смотрел на дуб и на ларец, и его губы шевелились, словно он что-то бормотал.

— Ягиня! — голос Казимира прозвучал не как крик, а как низкий, смертельно опасный рык. В нём была ярость, которую я никогда раньше не слышала.

Колдунья сжалась, казалось, стараясь стать меньше.

— Прости меня, милый мой, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала искренняя, древняя скорбь. — Я не думала, что он дойдёт до самого…

— Что там? — перебила я, чувствуя, как ледяной ужас сковывает грудь. Я смотрела на этот ларец, и во мне всё кричало об опасности.

Казимир не отвечал сразу. Он смотрел на изображение, и его лицо было пепельно-серым. Когда он заговорил, его слова упали в гробовую тишину комнаты, тихие и чёткие, как приговор.

— Врата в наш мир… и моя жизненная нить.

Воздух вырвался у меня из лёгких. Я посмотрела на ларёк, на этот ничем не примечательный ящичек, раскачивающийся на ветру на краю света. В нём было всё. Весь этот замок. Вся его вечность. Вся его… жизнь. И Иван стоял в двух шагах от него.

Мир сузился до размеров зеркала и до бледного лица Казимира. Ревность, обида, утренние сомнения — всё это испарилось, сгорело в мгновенном, всепоглощающем пламени ужаса.