Глава 35

Иван

Дни текли, как густая, отравленная патока. Власть была сладкой, но её вкус теперь отдавал горечью. Сначала это были лишь шёпоты за спиной, лёгкие, как шелест крыс в стенах. Потом они стали громче, наглее. Они долетали до меня обрывками, долетали специально, видя, как темнеет моё лицо.

«...кровь на простынях так никто и не видел...»

«...королева ходит бледная, как привидение, девичья фата не снята...»

«...может, наш герой не такой уж и герой? Может, немощен? Кощей-то был бессмертный, а этот...»

Слова впивались, как отравленные иглы. Не сами по себе, нет. А потому, что они били по главному — по моей гордости, по тому образу непобедимого завоевателя, который я выстроил. Я — повелитель двух королевств, владелец тёмной магии, победитель Кощея! А они... они смеют шептаться, что я не могу справиться с одной девчонкой?

Но хуже всего было другое. Перестали приходить те самые придворные барышни, что ещё месяц назад смотрели на меня с обожанием и готовностью разделить ложе героя. Теперь они при встрече лишь почтительно склоняли головы и поспешно отводили глаза, в которых читался не страх перед моей силой, а... жалость? Или презрение? Их молчание кричало громче любых сплетен. Он не мужчина. Он не может.

Злость клокотала во мне чёрным, ядовитым котлом. Она требовала выхода, и выход был один. Доказать. Всем, и в первую очередь — ей.

Я ворвался в её покои, не стучась. Дверь с грохотом отлетела от удара, который я даже не помнил, как нанёс. Она сидела там, у своего проклятого окна, как всегда. В том же простом, тёмном платье, не королевском наряде. Смотрела вдаль, на те леса, откуда я её «спас». Её профиль был печальным, отстранённым.

— Довольно, — прорычал я, и мой голос прозвучал чужим даже для меня.

Она даже не обернулась. Это окончательно взорвало меня. Я подошёл, грубо схватил её за плечи и рванул на себя. Она вскрикнула от неожиданности, её тело было лёгким, как пушинка. Не дал ей опомниться, не дал вымолвить ни слова. Я прижал её к себе и впился губами в её губы. Ждал сопротивления, борьбы, слёз. Ждал хоть какого-то живого чувства.

Но её губы были холодными и безжизненными, как у рыбы. Потом она вырвалась, оттолкнула меня с силой, которой я от неё не ожидал, и звонко, отчаянно шлёпнула меня по лицу.

— Ты с ума сошел?! — закричала она. Но это был не её голос. Вернее, голос был её, но интонация… В нём не было страха. Была ярость. Древняя, злобная, насмешливая ярость.

Боль от пощечины смешалась с обжигающим унижением. Кровь ударила в голову, застилая глаза красной пеленой.

— Ты моя жена! — заорал я, и мои слова прозвучали хрипло, по-звериному. — Я не буду спрашивать! Хватит! Хватит этих игр!

Я схватил её снова, уже не целуя, а просто таща к огромной кровати. Она вырывалась, но её силы были ничтожны по сравнению с моей яростью. Швырнул её на шелковые покрывала. Она отлетела к изголовью, сбив дыхание.

— Иван, подожди… — залепетала она, и в её голосе снова прозвучало что-то чуждое, какая-то странная, ненатуральная паника. — Ты не понимаешь… это не то… это опасно…

— Заткнись! — рявкнул я, нависая над ней, срывая с себя верхнюю одежду. Мои пальцы дрожали от бешенства. Сейчас. Сейчас я докажу всем. Сейчас я заставлю её замолчать. Сейчас я…

Но она рассмеялась. Смех раздался прямо у меня над ухом. Не испуганный, не истеричный. А громкий, раскатистый, полный безудержного, дикого веселья. Такой смех не мог вырваться из горла забитой, несчастной девушки. Это был смех того, кто наблюдает за глупейшим фарсом.

Я замер отпрянув, и увидел её лицо, оно поплыло. Черты стали расплываться, как глина под дождём. Нос вытянулся, превратившись в длинный, крючковатый клюв. Глаза провалились, став маленькими, чёрными, сверкающими злобными огоньками. Кожа покрылась глубокими, как овраги, морщинами, посерела. Белые волосы встали дыбом. Из-под простого платья высунулась костлявая, страшная нога.

На кровати передо мной сидела не Марья. Сидела Яга. Та самая, из леса. Дряхлая, беззубая, трясущаяся от хохота.

— Ох, милок! Ох, герой! — захлёбывалась она смехом, вытирая слёзы с морщинистых щёк. — Давно я так не веселилась! Искал кровь на простынях? Ха! Да тут и простынь-то настоящих нету!

Мир подо мной поплыл. Я отшатнулся, спина ударилась о резной столбик кровати. В ушах стоял оглушительный гул.

— Где… — я с трудом вынудил себя говорить, голос сорвался на шепот. — Где Марья?

Яга перестала смеяться. Её чёрные глазки-буравчики сверкнули ледяным, торжествующим злорадством.

— А кто её знает, голубчик? Может она сбежала от тебя давно? А ты тут со старухой свадьбу справлял. Целовался. Ревновал. — Она скривила рот в оскале. — Дурака валял, как миленький целый месяц!

Последнее слово она выкрикнула, и оно прозвучало как приговор. Потом она махнула костлявой рукой и растворилась. Не в дыму, а просто исчезла, будто её и не было. На кровати осталась лишь помятая простыня да запах — лесной хвои, сушёных трав и того самого, сладковатого тлена.

Я стоял, не двигаясь. Потом рев, дикий, нечеловеческий, вырвался из моей груди. Схватил первый попавшийся подсвечник и швырнул его в зеркало. Стекло разлетелось с оглушительным треском.

— ГВАРДИЯ! — заорал я, и мой крик, полный безумия и ярости, прокатился по коридорам.

Они ворвались — Семён и ещё десяток стражников. Их лица были бледны от ужаса.

— Обыскать всё! — рычал я, тыча пальцем в пустую кровать. — Королеву! Найти её! Она здесь! Она должна быть здесь!

Они метались, переворачивали комнату, заглядывали под кровать, в гардеробы.

Только когда дворец был весь перевернут, тогда последний стражник, опустив голову, доложил.

— Никого, ваше величество, — до меня наконец дошло.

Не просто обман. Цирк. Меня водили за нос, как последнего дурака. Я, великий король, повелитель тёмной магии, месяц играл в мужа… со старухой-ведьмой. Пировал, издавал указы, сажал в башню тестя… а она, Марья, смеялась где-то там, в безопасности.

Чёрная, маслянистая ярость, что копилась во мне неделями, наконец перелилась через край, но теперь она смешалась с чем-то более страшным — с леденящим, всепоглощающим мраком. Рассудок, и без того подточенный поглощённой силой, захлебнулся в этой волне. Здравый смысл испарился. Осталось только одно — чистое, неразбавленное, животное желание уничтожить.

— Найду, — прошипел я, и мой голос был тихим, но в нём звенела сталь абсолютной одержимости.