Глава 2

Прохор

«Не зная броду, не суйся в воду» — старая мудрость, проверенная временем и кровью. В древней Руси головы насаживали на пики вдоль дорог — зрелище не для слабых. Кровь стекала по дереву, мухи гудели, вонь заставляла ворон морщиться. Приветственный знак: подумай дважды, прежде чем лезть туда, куда не звали. Смотри под ноги, принюхайся к ветру, выясни правила и играй по ним, если не хочешь стать украшением пейзажа.

Иногда эти головы принадлежали отморозкам — ворам, убийцам, переступившим черту. А иногда — бедолагам, оказавшимся не в том месте. Система была проста: не увернулся — проиграл. Жестоко? Да. Эффективно? Ещё как. Идеальный способ сказать: «Держитесь подальше, тут не курорт».

Это и моё правило. Держитесь подальше. Под «людьми» я подразумеваю себя.

— Вы очень добры, — сухо повторяет Максим, мой помощник, когда двери лифта закрываются.

— Так добры, — подхватывает Лиля, мой адвокат с языком острым, как лезвие. — Не то здание, Красная Шапочка, не тот лес.

Я смотрю в телефон, листая сообщения, но чувствую себя не в своей тарелке. Каганов заходит на четвёртом этаже, лифт едет дальше.

— Очень, очень добры, — тянет Лиля, растягивая слова, как жвачку. Она лучшая в своём деле, но её сарказм порой хочется засунуть в её же папку с делами. Кидаю на неё взгляд — тяжёлый, как бетон. Ухмылка слетает с её лица.

— Что происходит? — Каганов вскидывает бровь, оглядывая нас, как детектив на месте преступления.

— Прохору Алексеевичу пришлось спасать девицу в беде, — говорит Максим. — Маленькая серая птичка врезалась в него и растеряла пёрышки.

— А Прохор Алексеевич помог их собрать, и она такая: «Вы очень добры», — добавляет Лиля. — Не узнала его, наверное.

— Очень добры, — хмыкает Каганов, находя это забавным. — Прямо волк, только с бумажником вместо клыков.

— Скорее скорпион на черепахе, — Лиля выгибает бровь, её голос становится масляным, а басня звучит, как пошлый анекдот из подворотни.

— Я не плачу целое состояние охране, чтобы они пускали всех в вестибюль? — рычу я, чувствуя, как раздражение закипает в горле. — Может, кто-то проверит их работу? Или они теперь раздают пропуска каждому встречному?

— Займусь, — кивает Максим.

Я смотрю в телефон, но перед глазами — та девушка. Раздражающая, не смотрела, куда идёт. Максим ошибается, думая, что она не знала, кто я. Она знала.

Я избегаю внимания, но люди всё равно узнают. Это видно по мелочам — их лица напрягаются, плечи замирают, подбородок приподнимается, иногда делают шаг назад, сами того не замечая. Инстинкт. Я ловлю этот щелчок на циферблате их эмоций. Видел его слишком часто, чтобы ошибиться.

Люди слепы. Плывут по жизни, как рыбы в мутной воде, тычась в стекло аквариума. Поэтому я богат, а они — жалки.

Эта девушка… Её взгляд — открытый, прямой — выдал, что она узнала меня. Не шелохнулась, не отступила. Смотрела без страха, будто бросала вызов, даже когда я присел перед ней.

«Вы так добры».

Её голос — не робкий, не заискивающий, а твёрдый, с лёгкой насмешкой. Она не из тех, кто кланяется. Это зацепило. Я привык к двум типам: тем, кто боится, и тем, кто лебезит. Она — ни то, ни другое.

В её глазах мелькнуло что-то… любопытство? Упрямство? Она не просто врезалась в меня, как растяпа. Она была там с целью. И этот дурацкий галстук-бабочка — чёрный, бархатный, как из старого фильма. Кто так одевается в Москве? Это не случайно. Она хотела, чтобы её заметили. Или чтобы не забыть, кто она.

Я видел её сумку — потёртую, но организованную. Телефон в боковом кармане, куда я его положил. Она не удивилась, не дёрнулась, только шепнула это «эврика», будто я разгадал её секрет. Странная. И слишком смелая для той, кто столкнулась с человеком, которого боится полгорода.

— Прохор Алексеевич, — голос Лили вырывает меня из мыслей. — Вы слышали? Совет директоров хочет отчёт по новому проекту к понедельнику. Снова.

— Пусть ждут, — отрезаю я. — У них есть цифры за квартал. Этого хватит.

— Они настаивают, — Лиля щурится, как кошка перед прыжком. — Говорят, без отчёта не подпишут финансирование.

— Тогда напомни, кто платит за их кофе и кожаные кресла, — бросаю я, не отрываясь от телефона. — Они подпишут. Всегда подписывают.

Каганов хмыкает, Максим молчит. Лифт останавливается на шестом этаже. Мой этаж. Двери открываются, и я шагаю в коридор, где свет льётся из панорамных окон, а мрамор под ногами блестит, как лёд. Мой мир — холодный, чистый, под контролем.

Но эта девушка… Она не вписывается. Её лицо — кудри, выбившиеся из-под заколки, большие глаза, горящие решимостью, — застряло в голове. И этот галстук. Чёрт, он нелепый, но на ней выглядел… уместно. Как часть её. Она не из тех, кто растворяется в толпе. Это раздражает. И интригует.

— Максим, — говорю, не оборачиваясь. — Узнай, кто она. И почему была в вестибюле.

— Уже, — отвечает он, листая планшет. — Охрана говорит, какая-то Лиза, без пропуска. Сказала, что на встречу, но не зарегистрировалась. Они её отправили на второй этаж.

— Лиза, — повторяю я, пробуя имя на вкус. Оно простое, как хлеб, но в нём есть что-то твёрдое, как кость. — Найди всё. Кто, откуда, зачем.

— Может, просто курьер? — предполагает Каганов. — Упала сумка, там планшет, ключи, всякое барахло.

— Не курьер, — отрезаю я. — Курьеры не смотрят так. И не носят такие галстуки.

Лиля фыркает, но я игнорирую. Вхожу в свой кабинет — стеклянные стены, чёрный стол, вид на город, где всё моё. Сажусь, открываю ноутбук, но мысли возвращаются к ней. Она знала, кто я, и не дрогнула. Это не случайность. Она пришла за чем-то. И я хочу знать, за чем.

Мир — это шахматная доска, а я всегда на три хода впереди. Люди — пешки, ферзи, иногда кони, но всегда предсказуемы. Они хотят денег, власти, безопасности. Их мотивы читаются, как открытая книга. Но эта Лиза… Она — фигура, которой нет на доске. Пока.

Я откидываюсь в кресле, глядя на город. Москва гудит внизу — машины, люди, суета. Все они мои, если захочу. Но её взгляд — прямой, дерзкий — не даёт покоя. Она не боится. Или боится, но не показывает. Это редкость. И опасность.

— Максим, — зову снова. — Если она ещё в здании, приведи её. Немедленно.

— Понял, — кивает он и выходит.

Лиля смотрит на меня, прищурившись.

— Что? — рычу я.

— Ничего, — пожимает она плечами, но её глаза смеются. — Просто интересно, что за птичка заставила скорпиона задуматься.

Я не отвечаю. Открываю отчёт, но буквы расплываются. Перед глазами — её лицо, кудри, галстук. И это «эврика», произнесённое так, будто она нашла что-то важное. Может, она и нашла. Меня.

Я не люблю загадки. Но эту я разгадаю. Лиза, кто бы ты ни была, ты уже на моём радаре. И я не отпускаю добычу.

Вы так добры.

Это едва ли можно было назвать добротой. Просто она была такой… зажатой, словно застегнутой на все пуговицы, до самого бантика у горла, который будто кричал о её стремлении к порядку. Она судорожно собирала свои разбросанные вещи, раскладывая их с маниакальной точностью. Я смотрел на неё и чувствовал… что-то необъяснимое, какую-то искру, которая заставила меня инстинктивно схватить ее телефон. Я знал, что она хотела бы, чтобы он оказался в кармане — именно там, где ей было бы удобно. И, разумеется, я оказался прав.

Мне нравится быть на шаг впереди. Уметь читать людей — мой козырь. Это то, как я побеждаю. Это был просто эксперимент, проверка гипотезы, ничего больше. А она… она была как открытая книга, едва ли пытавшаяся защититься от таких, как я.

— Вы так добры, — сказала она.

Недостаток инстинкта самосохранения. Не самый лучший образ для женщины.

С этими мыслями я отмахнулся от нее.

И все же мои коллеги ошиблись, называя ее «серой птичкой». Как же поверхностно они ее оценили! Серая птичка — это что-то обыденное, неприметное, а она была совсем не такой. Она напоминала песчаник — бледный, с теплым золотистым отливом. Ее волосы, чуть темнее россыпи веснушек, усеявших лицо, словно звезды в сумеречном небе. Нос с легким изгибом, будто намек на лыжный склон. А как ловко и уверенно двигались ее тонкие, сильные пальцы — этого они точно не заметили. И ее аромат — что-то вроде малины с кокосовой ноткой, наверное, шампунь.

И этот чопорный бантик у воротника. На долгий, странный момент я представил, как развязываю его.

Развязать бант. Разгадать ее. Словно распаковываешь невинный подарок. Снять ткань с ее бледной шеи, обнажить кожу. Расстегнуть одну пуговицу. Затем еще одну. Веснушки, пылающая кожа, пальцы, скользящие по ней, вытаскивающие все ее маленькие секреты из всех ее потайных кармашков.

— Вы так добры.

Что нужно, чтобы ее раскрыть? Как бы выглядел ее открытый, прямой взгляд, если бы он загорелся страстью?

И, главное, почему я все еще думаю о ней? У меня миллион дел, и она точно не входит в их число. Мне нужно сосредоточиться на слиянии компаний — я даже выделил время в дороге, чтобы обдумать это.

Я подношу телефон к лицу. Когда передо мной экран, это сигнал: не трогайте меня. Моя версия головы на пике. Потому что второй секрет моего успеха — жесткий тайм-менеджмент.

Я опускаю телефон и касаюсь шеи.

— И что это вообще было? То, что на ней было? На шее?

— Это называется бабочка, — отвечает Лиля. — Женский галстук-бант.

Я жду продолжения. Не дождавшись, повторяю:

— Женский галстук-бант.

Секрет, чтобы заставить людей говорить, — повторить их последние слова. Нет ничего более вдохновляющего для человека, чем звук его собственной речи.

Лиля, хоть и видела, как я использую этот прием сотни раз, все равно поддается.

— Да, женский галстук-бант, что-то в стиле дешевой распродажи из 1989-го. Немного корейская школьница, немного деревенская мышка, идущая на воскресную службу. Никто бы такое не надел.

— Женщины теперь носят галстуки? — вмешивается Каганов. — Оставьте хоть что-то нам, мужчинам!

— Нет, это не мужской галстук, — объясняет Лиля. — Бабочка — это широкий бант с длинными концами, свисающими вниз. Представь тонкий шарфик, завязанный в бант у шеи. Хотя держу пари, он у нее был на клипсе. Это так в ее стиле — серая птичка.

Я хмурюсь. Клипса определенно рушит мою фантазию — такой бант нельзя медленно развязать, потянув за кончик, не получится дразняще вытащить его из-под воротника.

Если бы она была моей, я бы настоял на настоящем длинном куске ткани, завязанном вокруг воротника, который можно развязать, словно распаковывая подарок — ее полную и абсолютную капитуляцию. Я бы медленно вытащил его из-под воротника. Убрал бы в сторону. А затем пуговицы — одна, вторая, третья. Кусочек простого белого бюстгальтера, без всяких изысков.

Лифт останавливается на шестом этаже. Мы выходим, и я иду в свой кабинет, мысли кружатся вокруг этой деревенской мышки.

Клипса или завязанный бант? Завязанный был бы лучше — развяжешь, и ткань останется. Всегда полезно для… игривых затей. Я бы поднял его, показывая ей. Изменился бы тогда её взгляд? Почувствовала бы она наконец тревогу?

Хотя в банте на клипсе тоже есть своя прелесть. Женщина, которую я мог бы воспринимать всерьез, выбрала бы клипсу. Мода — пустая трата времени. Женщина, которую я уважаю, ценит эффективность и порядок, а не возню с завязыванием банта.

И вот у меня уже две лишние фантазии о какой-то деревенской мышке, которую я больше никогда не увижу.

Или увижу?

Кто она такая? Что она здесь делала? Мой бизнес — это множество разных направлений. Может, она шла в отдел кадров?

Я беру бумаги со стола. Это документы, которые нужно подписать. Изменения в контракте отмечены закладками.

Я хватаю ручку, представляя, как провожу языком по изящному изгибу ее носа. Представляю ее, распростертую подо мной, с волосами, словно песчаниковое сияние вокруг головы, распущенную, задыхающуюся, обнаженную в моей постели. Или обнаженную, но с этим бабочкой-бантом.

Я сглатываю, пытаясь унять сухость во рту.

В кабинет заходит один из помощников.

— Ой, простите, — говорит он.

Он пришел за контрактом.

— Нет, подожди.

Я просматриваю изменения, подписываю и передаю ему.

— Скажи, в отделе кадров сегодня проводят собеседования?

— Собеседования на что? — спрашивает он.

— На работу, — отвечаю я. — Узнай.