Глава 3

Лиза

Лифт, в который мне разрешено войти, поднимается только до второго этажа. Двери открываются, и я шагаю к стойке ресепшен. Женщина за стойкой, прижимая телефон к уху, поднимает палец, жестом прося подождать. Её светлые волосы туго закручены в пучок на макушке, с маленькой косичкой, искусно вплетённой в причёску, словно нитка жемчуга в ожерелье. На табличке перед ней выгравировано имя — Екатерина.

— Чем могу помочь? — спрашивает Екатерина, наконец оторвавшись от телефона.

— Мне нужно встретиться с Прохором Алексеевичем, — говорю я, стараясь звучать уверенно.

— У вас назначена встреча с ним?

— У меня есть кое-что, что я должна ему показать, — отвечаю я, сжимая сумку. — Это касается недвижимости.

— Назначена ли у вас встреча? — повторяет она, прищурившись.

— Нет, — признаю я.

— Без записи вы не сможете его увидеть. Звоните по главному номеру.

Я крепче прижимаю сумку к груди, чувствуя под пальцами твёрдый контур планшета, на котором уже загружено видео.

— Я уверена, что он захочет это увидеть, — настаиваю я.

— Вам нужно говорить с его помощниками. Номер есть на сайте.

— Это срочно. Речь о здании на 2-й Строительной, которое он недавно приобрёл.

— В чём именно срочность? — Екатерина смотрит на меня с лёгким раздражением.

Я делаю глубокий вдох.

— Это связано с самим зданием. Ему нужно это увидеть.

— Вам придётся объяснить подробнее, — говорит она, скрестив руки.

— Это только для его глаз, — твёрдо заявляю я. — Крайне важно.

Екатерина оценивающе смотрит на меня, словно пытается разгадать загадку. Наконец, она берёт телефон.

— У меня тут женщина с чем-то по поводу 2-й Строительной, — говорит она в трубку, не сводя с меня глаз. — Не хочет говорить, что именно. С её слов, информация только для Прохора Алексеевича? Не знаю. Она считает, что это срочно, но не уточняет.

Она кладёт трубку.

— Сюда, — командует она и ведёт меня по коридору мимо ряда кабинок. Мы проходим ещё один лифт, у которого тоже чёрная панель. Неужели эти лифты с чёрными панелями ведут в кабинеты наверху? Наконец, мы останавливаемся у двери с табличкой «Маркина Ольга». Екатерина стучит.

— Подождите, — вмешиваюсь я. — Мне нужен именно Прохор Алексеевич. Только он.

Из-за двери доносится женский голос:

— Да.

Екатерина жестом приглашает меня войти.

Ольга Маркина — статная женщина лет сорока с длинной шеей, каштановыми волосами и ярко-алыми губами, которые кажутся нарисованными кистью художника.

— Что именно вы хотите показать Прохору Алексеевичу? — спрашивает она, окидывая меня холодным взглядом.

— Это исключительно для него, — повторяю я.

— Мы так не работаем, — отрезает Ольга. — Я посмотрю, что у вас там такого срочного, и решу, стоит ли это передавать наверх.

— Это только для него…

— Ответ — нет, — она машет рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Можете идти.

— Пойдёмте, — подхватывает Екатерина.

— Нет, подождите! — я повышаю голос. — Это от жильцов. Информация о здании, которую он должен знать.

— Ему не нужно ничего знать о том здании, — Ольга говорит с ледяной уверенностью. — Он сносит его, и это, знаете ли, решает все проблемы.

— Нет, он должен знать… послушайте, мы теряем свои дома! Я просто хочу показать ему короткое видео. Оно о том, что это место значит для нас…

— Это категорическое нет, — обрывает Ольга. — Самое твёрдое нет, какое только можно представить.

— Пойдёмте, — повторяет Екатерина, уже теряя терпение.

— Но мы теряем свои дома!

— Никто ничего не может с этим поделать, — отрезает Ольга.

Я не знаю, почему её слова так сильно меня злят, но во мне закипает гнев.

— Прохор Алексеевич может что-то сделать! — выпаливаю я. — Он может изменить своё решение. Я слышала, что есть другие способы реализовать этот проект. Если бы он только посмотрел… Это просто мы, рассказывающие… — я открываю портфель, включаю планшет и нажимаю «плей», наклоняя экран так, чтобы обе могли видеть. Видео начинается с Людмилы Васильевны — она самая убедительная. Она говорит о том, что значит для неё дом на 2-й Строительной.

— Боже мой, — стонет Ольга, закатывая глаза.

— Пойдёмте, — снова тянет Екатерина.

— Всего минуту его времени! — я закрываю портфель, обрывая рассказ Алины.

— Вот что вам нужно понять, — Ольга наклоняется ближе, её голос звучит как сталь. — Даже если бы принцесса лебедь и Великая княгиня Елизавета Фёдоровна приковали себя цепями к этому зданию, Прохор Алексеевич не остановил бы снос. Более того, если бы они там стояли, он с особым удовольствием сам запустил бы в них кран с шаром.

Я крепче сжимаю планшет. Какой человек мог бы с удовольствием разрушить здание, если бы там стояли принцесса лебедь и Великая княгиня Елизавета Фёдоровна? И этот человек держит в своих руках нашу судьбу?

— Я не верю, — говорю я, вспоминая, как Прохор Агатов аккуратно убрал мой телефон в маленький кармашек — маленький, но такой тёплый жест, когда я сидела на корточках, умирая от страха. У меня мелькает безумная мысль: эти женщины просто не понимают его.

— Он получил бы особое удовольствие от этого, — повторяет Ольга. — Нравится вам это или нет, я делаю вам одолжение. Потому что, если бы я отправила вас наверх, и — поверьте, это было бы чудом, — вас бы пропустили, и вы показали бы ему эти несколько секунд вашего видео? Он ускорил бы снос. Если есть что-то, что Прохор Алексеевич ненавидит, так это когда его время тратят на подобные вещи.

— Уходите добровольно, или вас выведет охрана, — добавляет Екатерина.

Побеждённая, я следую за Екатериной и её ярким светлым пучком обратно к лифту. Она провожает меня до самых дверей и нажимает кнопку вниз. Кнопка только одна — вниз.

Лифт высаживает меня в роскошном вестибюле.

Это не может быть концом. Это не должно закончиться вот так.

Я медлю, притворяясь, что жду лифт. Я не могу вернуться домой с поджатым хвостом.

Я наблюдаю, как женщина проводит картой по чёрной панели, ведущей к верхним этажам. Карта висит у неё на шее. Что, если я подойду и встану рядом? Просто войду вместе с ней? Двери открываются. Она замечает мой взгляд и хмурится. Я теряю решимость, и двери закрываются.

Ладно, попробую с следующим. Мужчина проводит картой по панели. Я подхожу, встаю рядом, стараясь выглядеть так, будто мне здесь место.

Он бросает на меня взгляд, затем смотрит вперёд. Потом снова на меня.

— Могу помочь? — спрашивает он.

Я улыбаюсь как можно ярче.

— Еду на шестой.

— Где ваш пропуск? — он кивает на пустое место на моей груди.

Я прижимаю руку к груди.

— Ой… у меня его нет.

— Вы работаете на шестом?

— Э… нет, — признаю я.

Он качает головой.

— Второй этаж, — он указывает на другой лифт.

— Спасибо, — бормочу я.

Я замечаю охранника, который наблюдает за мной. Он говорит что-то в телефон, не сводя с меня глаз.

Я обхожу фонтан с огромным валуном и направляюсь к выходу.

В этот момент в вестибюль заходит почтальон с тележкой. Что-то внутри меня успокаивается. Я придерживаю для неё дверь, она благодарит и проходит дальше. Я слежу, как она пересекает вестибюль. Охранник встречает её у лифтов, проводит картой по чёрной панели, двери открываются. Она заходит с тележкой и улыбается.

Двери закрываются.

Охранник смотрит на меня.

Теперь он точно меня выгонит. Я разворачиваюсь и выхожу на яркий солнечный тротуар… с новой, ошеломляющей идеей, зарождающейся в моей голове.

***

Я взяла ещё один выходной, но на мне форма, а через плечо перекинута моя верная синяя сумка.

Я вхожу в офисное здание Агатова с высоко поднятой головой. Это может навлечь на меня неприятности, но я напоминаю себе, что жизнь слишком коротка, чтобы не делать важные вещи, даже если они пугают и, возможно, немного безумны.

А нет ничего важнее моих друзей. Они — моя семья.

Алиса и Инна были в полном восторге, когда я рассказала им о своём новом плане. Они считают меня смелой.

Скорее, отчаянной.

Я обхожу фонтан и направляюсь к стойке охраны. Охранник с густой бородой выходит ко мне. Он ещё не узнал меня со вчера — люди редко запоминают почтальонов в штатском, и наоборот. Когда надеваешь форму, ты становишься воплощением Почты России, и тебе открыты все двери.

Я показываю ему небольшой пакет, адресованный Прохору Агатову. Сегодня утром я наклеила на него красную наклейку «Вручить лично», а затем добавила пустую наклейку, на которой крупными чёрными буквами написала: «Заказное с уведомлением» и «Только адресату».

Заказная доставка должна вручаться исключительно адресату, хотя, если честно, её могут принять и уполномоченные агенты. Я надеюсь, что они не слишком хорошо знают эту часть правил.

Охранник провожает меня к лифту, открывает его своей картой и улыбается, не выказывая ни малейшего признака узнавания.

— Спасибо, — говорю я, крепко сжимая сумку. Я разглядываю кнопки и нажимаю на шестую.

— Простите, — к охраннику подходит элегантная женщина в ярко-красном костюме, показывая свою карту. — Я из «МаксГрупп». У меня назначена встреча на десять на шестом этаже, я опаздываю, мне сказали зарегистрироваться у вас.

— Да, они звонили, — отвечает охранник, хлопая рукой по закрывающимся дверям, чтобы их удержать. — Заходите.

— Спасибо, — говорит она, входя в лифт и бросая на меня робкую улыбку. У неё короткие светлые волосы и потрясающие красно-белые туфли.

Я киваю и поправляю сумку. Мой пульс учащается, когда двери закрываются, и лифт начинает подъём.

Мы едем в тишине.

Секретари и ассистенты, скорее всего, попытаются расписаться за посылку, но я собираюсь настаивать, что она только для Прохора Агатова лично. Форма придаёт вес, и я рассчитываю на это.

Лифт замедляется, кнопки лениво загораются: первый этаж, второй, третий. Перед четвёртым раздаётся громкий треск над головой. Я хватаюсь за поручень, когда кабина сильно трясётся.

Она накреняется и с визгом останавливается. Свет гаснет, и через секунду загорается тусклый аварийный фонарь в углу.

— Боже мой, — шепчет женщина, вцепившись в поручень с другой стороны.

Моё сердце колотится так, что я слышу только его стук в ушах.

— Всё в порядке, — говорю я, стараясь успокоить себя. — Мы не падаем.

— Пока, — отвечает она срывающимся голосом.

— В лифтах куча предохранителей, — уверяю я, хотя сама не до конца верю в свои слова.

Сверху доносится ещё один скрип.

— Должен же быть аварийный вызов, верно? — спрашивает она, глядя на меня так, будто я должна знать ответ. Я же почтальон Москвы, она думает, что я эксперт по лифтам. Она удивилась бы, узнав, что я впервые оказалась в лифте всего два года назад.

Я подхожу к панели и в тусклом свете нахожу красную кнопку с рельефным изображением телефона и надписью шрифтом Брайля. Нажимаю.

— Алло?

Тишина.

Женщина достаёт телефон и звонит кому-то, сообщая, что опоздает. В этот момент панель оживает, и хриплый голос прорывается сквозь треск:

— Эй, это инженерная служба. Все целы?

— Да, — отвечаю я. — Нас двое, и мы в порядке. Что происходит?

— Ничего страшного, — успокаивает голос. — Электрическая неполадка. Вы в безопасности. Команда уже работает. Это займёт несколько минут. Вы в порядке?

Я смотрю на женщину.

— Сколько времени? — спрашивает она в голосовую панель.

— Немного, — отвечает голос.

Она вздыхает, её лицо искажено тревогой.

Инженер спрашивает наши имена, мы представляемся.

— Хорошо, Елизавета и Анна, сидите спокойно. Мы решаем проблему. Если что-то изменится, жмите кнопку, ясно? — и связь обрывается.

— Если что-то изменится? — повторяет Анна. — Что он имеет в виду? Что мы задохнёмся?

— Этого не случится, — говорю я с большей уверенностью, чем чувствую. — Он, наверное, про медицинскую помощь или что-то такое.

— Не очень-то утешает, — ворчит она, опускаясь на пол и обнимая колени.

Сверху раздаются металлические удары. Анна вздрагивает при каждом звуке, её взгляд прикован к потолку лифта.

— Или в случае превращения в оборотня, — добавляю я с лёгкой улыбкой.

Она резко поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза.

Я посылаю ей озорную улыбку.

— Или появления вампирских клыков?

Она облегчённо смеётся.

— Боже, на секунду я подумала, ты серьёзно! — говорит она. — Прости, не мой день. И я не фанат лифтов.

— Всё будет хорошо, — уверяю я, усаживаясь рядом и ставя сумку на пол. — В лифтах правда куча предохранителей.

Удары прекращаются, но тут начинается жужжание дрели.

— Хотя, похоже, «немного» — это побольше, чем пара минут, — добавляю я.

Анна вздыхает.

— Честно говоря, я бы предпочла застрять здесь, чем идти на встречу, куда я направлялась. Лучше иголки в уши, пиявки на кожу или бесконечный Децл на повторе.

— Нет, — шепчу я в притворном ужасе. — Только не это.

Она откидывает голову на панель.

— У тебя, наверное, маршрут, да? Это выбьет тебя из графика?

Я пожимаю плечами.

— Ничего страшного. А ты здесь работаешь?

— Нет, — отвечает она с тоской. — Ну, то есть я начинаю месячное задание здесь, так что, наверное, да.

— Похоже, тебе это не в радость, — замечаю я.

— Недооценка года, — вздыхает она. — Не говори никому, ладно?

— Конечно, — киваю я.

Она благодарно кивает. Люди доверяют форме.

— И вот начинается первый из многих долгих дней. Долгих и мучительных.

— Так плохо?

— Хуже, — говорит она. — Три часа в пробке, чтобы сюда добраться, а теперь ещё это. И ад ещё даже не начался.

Я сочувственно морщусь.

— Твоя работа всегда такая?

— В общем, да, — отвечает она. — Казалось бы, не должна. Я наставник для руководителей, это же, по идее, крутая профессия.

— Наставник для руководителей?

— Мы помогаем руководителям развивать навыки. Моя специализация — мягкие навыки: эмоциональный интеллект, построение позитивных отношений, лидерство через вдохновение. Навыки, которые помогают агрессивно строить бизнес, те, что делают из человека хорошего управленца. Мы помогаем с этим.

— Звучит как что-то очень значимое, — говорю я, хотя удивлена, что такая молодая женщина — ей явно не больше двадцати шести — обучает руководителей лидерству.

— Казалось бы, правда? Я работаю в отличном агентстве, очень уважаемом, — она крепче обнимает колени. — Ладно, я готова, чтобы лифт поехал. Теперь я ещё больше боюсь, сидя тут. Моя встреча уже должна была начаться. А после неё я была бы свободна, гуляла бы под солнцем.

— Ох, — сочувствую я.

— Нет, я слишком негативна.

Сверху снова жужжит дрель.

— Так в чём проблема? Если ты не против моего вопроса.

— Дело вот в чём, — начинает она. — Есть два типа руководителей, которые обращаются к нам за наставничеством. Первые — успешные бизнесмены, которые горят желанием стать эффективнее, хотят учиться и расти. К сожалению, я с такими не работаю. Эти задания берут мои боссы.

— А какие тебе достаются?

— Меня отправляют, когда руководитель проиграл в суде, и ему — она делает кавычки пальцами — «по решению суда предписано пройти программу, разработанную аккредитованным наставником, для улучшения эмоционального интеллекта». — Она вздыхает. — И угадай, кто этот счастливый наставник?

— Ай, — морщусь я.

— Это худшее, — продолжает она. — Как будто какого-то вспыльчивого парня отправляют на курсы управления гневом после драки. Думаешь, он хочет там быть? Думаешь, ему нравится материал?

— Э… нет?

— Точно! Люди, которых я тренирую, меня не хотят. К тому моменту, как я появляюсь, кто-то из руководства уже показал себя с плохой стороны, и вмешался медиатор или судья. Мои тренинги — это способ для компании сказать, что они «решают проблему», но им обычно плевать, изменится ли что-то. Так что да, я — наказание. Я — объект их раздражения.

— Ох, — выдыхаю я.

— Боже, ты правда никому не расскажешь? — она проверяет телефон. — Хотя, честно, мне уже всё равно, если меня уволят.

— Ни слова, — обещаю я. — Всё остаётся в этом лифте… кроме нас, надеюсь.

Сверху снова раздаются удары и жужжание. Голоса инженеров перекрикиваются.

— Эти люди, с которыми я работаю — мужчины, будем честны, это всегда мужчины, — они просто презирают материал. Я стараюсь делать минимум, чтобы мы оба могли сказать, что дело сделано. Моя фирма получает деньги… Не знаю, почему я жалуюсь. Просто… это не та работа, о которой я мечтала, когда училась. Я думала, что буду помогать людям, а не быть их ненавистным наказанием.

Я киваю, сочувствуя. Неужели кто-то из команды Агатова оступился, и поэтому ему назначили наставника?

— Когда меня впервые отправили на индивидуальное наставничество к какому-то крупному боссу, я была в шоке. У меня есть диплом по психологии, куча тренингов, но никакого опыта, а меня отправляют к топ-менеджеру? Прямо в высшую лигу? Оказалось, я в списке для грязной работы.

— Неужели в твоей работе нет ничего приятного? — спрашиваю я. — Может, хоть что-то хорошее?

— Нет. И нужно быть самонадеянным, знаешь. Думаю, я выбрала не ту профессию. — Она вздыхает. — Тебе нравится быть почтальоном?

— Да, — улыбаюсь я. — Обожаю.

— Это, наверное, так здорово, — говорит она с завистью. — Любить свою работу.

— Это правда, — киваю я. — Когда любишь свою работу, это потрясающе. А когда жизнь становится тяжёлой, это маленькое пространство, где ты чувствуешь, что делаешь что-то хорошее, значит всё.

Она смотрит на меня с тоской.

— Хочу тоже делать что-то хорошее.

— А другие работы? — спрашиваю я. — Неужели нет вариантов?

— Кажется, уже поздно.

— Ты шутишь? Никогда не поздно! Не важно, тридцать тебе, пятьдесят или семьдесят. Сколько тебе, двадцать шесть?

— Двадцать семь.

— Пф, пожалуйста! — я рассказываю ей свою историю: как долго я жила в маленьком городке, который ненавидела, мечтая о другой жизни, лучшей жизни, но не решалась ничего изменить.

Я рассказываю, как разглядывала объявления об арендном жилье в Москве, гуглила адреса, смотрела на здания, но боялась сделать шаг, потому что никого не знала, да и был парень, с которым мы то сходились, то расходились, и мама в Подольске. А потом у мамы нашли рак. Я рассказываю, как боролась с больницами, чтобы получить для неё особое лечение, но они отказали. И она умерла.

— А отец? — спрашивает Анна.

— Его не было в нашей жизни, — отвечаю я. — Мама была невероятно независимой, удивительной женщиной. Она могла всё. Пока… ну, ты понимаешь.

— Мне очень жаль, — говорит она.

— Спасибо, — отвечаю я. — Суть в том, что это заставило меня понять, как коротка жизнь. И хотя мне было страшно, после похорон я вернулась домой, открыла сайт с недвижимостью и нашла объявление. Там упоминались гурманский попкорн и просмотр «Унесённые ветром» с соседками из дома. Я решилась. После всех этих лет, когда я смотрела объявления и не отвечала, тратя время в месте, которое хотела покинуть, мне понадобилась смерть мамы, чтобы сделать прыжок. И я так рада, что сделала это.

— Не знаю, хватило бы мне смелости, — говорит Анна.

— У меня её тоже нет! — смеюсь я. — Просто надо сделать. Жизнь коротка.

— Я потратила столько времени на эту работу…

— Но ты её ненавидишь, — напоминаю я. — И ты сказала, что даже если бы тебе дали хороших клиентов, ты не думаешь, что ты в этом хороша.

— Верно, — она отдирает наклейку с портфеля. — И я ненавижу своих руководителей за то, что они посылают меня к этим придуркам. И у меня даже нет страховки.

— Серьёзно? — хмурюсь я. — Полный рабочий день и без страховки?

— Технически я подрядчик. Так они избегают выплат льгот. Боже, это же ужасная работа, правда?

— Скажи, если бы ты могла делать что угодно, чем бы ты занялась?

— Уволилась бы. Показала бы им средний палец, потратила всю зарплату на туфли. Или на новый наряд. Пошла в гостиницу «Crown Plaza» и выпила бы целую бутылку их лучшего шампанского в одиночестве, а потом подцепила бы горячего парня.

— Я про работу, — смеюсь я. — Представь, что завтра ты просыпаешься и можешь заниматься чем угодно.

— Не знаю, — пожимает она плечами.

— Мечтай по-крупному, — подбадриваю я.

— Ну… есть одна вещь, — нерешительно начинает она.

— Какая?

— Моя подруга Ирина едет в Китай преподавать английский. Она уезжает на этой неделе. Звала меня с собой, там нужны учителя. Она уже звала меня раньше, а я отказывалась. Но мне нравится работать с детьми, и, думаю, это было бы весело. Это школа для девочек. Я даже смотрела её в интернете — такая милая маленькая школа. И мне правда нравится преподавать…

— Стоп-стоп-стоп, — перебиваю я. — Ты говоришь, что у тебя есть реальная возможность заниматься крутым делом вместо того, чтобы тренировать какого-то придурка, который будет тебя доставать, и ты выбираешь придурка?

— Ну, у меня аренда. Счета.

— Покажи руки, — требую я.

Она смотрит на меня с подозрением.

— Зачем?

— Просто покажи.

Она нерешительно вытягивает руки.

— Забавно, — говорю я. — Не вижу наручников. И ошейника на шее тоже нет. Похоже, ты свободный человек со своей собственной жизнью.

Она убирает руки, но я вижу, что зацепила её.

— Жизнь коротка, — повторяю я. — Это клише, но клише по причине.

Она смотрит в пустоту, моргая.

— Я серьёзна, Анна, — продолжаю я, чувствуя, как во мне закипает страсть. Иногда я слишком увлекаюсь, но с ней всё так ясно. — Когда лифт поедет, ты можешь не выходить на шестом этаже. Можешь нажать на кнопку вестибюля и выйти там. Разве не здорово?

— Да-а-а, — тянет она, глядя на кнопку с цифрой «1».

— Ну?

Она качает головой.

— Не могу.

— Анна, у тебя есть реальное предложение о работе. У тебя квартира? Отлично. Сдай её в субаренду или потеряй депозит. Купи билет на самолёт с подругой. Плати счета из Китая. У тебя есть работа, которая кажется крутой, а ты собираешься провести сколько там прекрасных дней своей жизни с каким-то придурком, который будет тебя третировать? И без страховки?

Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза.

— Он точно будет меня третировать.

Я качаю головой.

— Ты заслуживаешь лучшего.

Она моргает.

— Я могу сдать квартиру. Мой бывший придурок как раз ищет жильё.

— Вот и отлично! — восклицаю я.

Она шмыгает носом.

— Зарплата там будет так себе, но жильё и еда бесплатные. — Она смотрит на меня. — Я была бы счастлива.

— Ну? — подталкиваю я.

— Чёрт, — смеётся она. — Я правда не могу.

— Ты правда хочешь пойти наверх и тренировать придурка?

— Нет, — шепчет она, сжимая портфель и моргая. — Боже, Елизавета, я что, сделаю это?

— Да! — почти кричу я.

— Да! — она хватает меня за руку. — Потому что, почему нет?

— Точно! — подхватываю я.

— Я могу оставить этот кошмар позади, — говорит она, её глаза блестят.

Я встаю и указываю на кнопку первого этажа.

— Это может быть твоя следующая остановка.

— Дай проверю, есть ли ещё места, — говорит она, доставая телефон и звоня подруге. Она говорит, что думает поехать. Я дрожу от восторга за неё — её работа звучит как настоящий ад. Я слышу, как её подруга визжит от радости через телефон.

Анна вешает трубку и сообщает, что подруга делает звонки. Учителя всё ещё нужны, и, возможно, есть места на стыковочном рейсе до Шанхая.

— Не могу поверить, что я застряла в лифте с почтальоном, и ты уговариваешь меня бросить работу, — смеётся она.

— А почему почтальон не может уговорить тебя бросить работу? — подмигиваю я.

Её телефон звонит. Это подруга с хорошими новостями.

— Ладно, я в деле, — говорит Анна, убирая телефон. — Боже, я сделаю это. Я правда сделаю это.

— Ура! — восклицаю я.

— И я уволюсь без предупреждения. Просто уйду и не оглянусь — в наказание за то, что они посылали меня к придуркам.

Я внутренне морщусь — я всегда следую правилам и никогда бы не ушла с работы без уведомления.

— Ты уверена, что не стоит их предупредить? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — отвечает она с ликованием. — Пусть сами разбираются, когда я не появлюсь.

Мы застреваем ещё на двадцать минут. За это время она находит склад для вещей и звонит друзьям, чтобы помогли с переездом. Организация учителей в Китае работает над ускоренной визой.

Инженеры сообщают, что они почти закончили.

Анна поворачивается ко мне.

— Спасибо. Я снова счастлива.

— Пожалуйста, — улыбаюсь я. — Но план твой. Ты делаешь прыжок.

— Но ты меня подтолкнула, — она достаёт визитку из портфеля и протягивает мне. — Этот почта перестанет работать, как только они поймут, что я сбежала, но мобильный в силе. Если тебе что-то понадобится — обращайся. Если будешь в Китае, у тебя есть место, где остановиться, сестрёнка.

— Пришли мне открытку, — прошу я, записывая на клочке бумаги свой адрес и телефон.

— Круто, — улыбается она, забирая бумажку.

Наконец, лифт дёргается и останавливается на пятом этаже. Двери открываются. Нас встречают рабочие с ящиками инструментов и телефонами. Они извиняются, один протягивает нам бутылки воды, другой возится с панелью кнопок.

Нам предлагают пересесть в другой лифт, чтобы продолжить на шестой, но Анна заявляет, что едет в вестибюль.

Я обнимаю её и желаю удачи.

Разговор с Анной был отличным отвлечением, но через десять минут я возвращаюсь к реальности, выходя одна на шестом этаже с моим фальшивым отправлением. Я направляюсь к стойке ресепшен, радуясь, что Ольги и Екатерины нет.

Как и всё в этом месте, стойка ресепшен — глянцевая, полированная, возможно, из чёрного мрамора. Двое мужчин и женщина за стойкой погружены в работу.

— Ты справишься, — шепчу я себе, прижимая сумку к животу. Если Анна может всё бросить и уехать в Китай, я могу притвориться, что подпись Прохора Агатова необходима для доставки.

Мой новый план — сказать ему, что он обязан посмотреть видео как часть доставки, что в нём есть нечто, что он должен увидеть. Я надеюсь, что это заинтригует его настолько, чтобы он не отрывался от экрана. Любопытство заставляет людей смотреть что-то довольно долго — так было со мной, когда мы смотрели «Дневники вампира».

Я улыбаюсь мужчине в конце стойки — единственному, кто встретился со мной взглядом. У него короткие тёмные волосы и очки в тонкой оправе на голове.

— Ещё одна? — спрашивает он.

— Ага. Только адресату, — отвечаю я.

— Без проблем. — Он протягивает руку за электронным планшетом, которого у меня нет.

— Простите, — говорю я. — Только адресату. — Показываю ему конверт. — Лично Прохору Агатову.

— Мы все уполномочены принимать посылки для Прохора Алексеевича, — говорит он, не убирая руку.

— Нет, это доставка лично для Прохора Агатова. Только он может расписаться.

К нему подходит другая секретарша.

— Мы уполномоченные сотрудники. Мы можем расписаться.

— Это особенная доставка, — я кладу планшет и визитку Анны на стойку и показываю конверт. — Она должна попасть к Прохору Агатову лично.

Третий секретарь подходит ближе.

— Что происходит? — Она щурится на конверт. — Личные посылки обычно приходят через курьера. Я не понимаю.

— Эта доставка требует подписи Прохора Агатова, — твёрдо заявляю я. — Это видео, которое он должен посмотреть.

— Видео? — она хмурится.

— Мои инструкции очень точны, — говорю я.

Мужчина берёт визитку Анны.

— А, понял, — он показывает карточку женщине. — Это от неё. Она была в лифте, который сломался.

— А, — кивает она. — Вы опоздали, Анна.

— Ваш офис звонил, — добавляет мужчина. — Извините за это.

— Я не Анна, — поправляю я. — Я почтальон. С очень важной доставкой.

Другая секретарша подмигивает.

— Конечно, ты почтальон. С особой доставкой. Которая, случайно, видео.

— Да, — киваю я, — но я не Анна.

Старшая женщина забирает визитку Анны.

— Я скажу ему, что вы здесь.

Мужчина морщит лицо и наклоняется ко мне, понижая голос:

— Прохор Алексеевич ненавидит уловки. Ненавидит.

— Я правда здесь только для…

— Да-да-да, — перебивает он. — Ваши похороны.

Женщина возвращается.

— Он готов, Анна.

— Я не Анна…

— Мы поняли, — раздражённо обрывает она.

Мужчина выходит из-за стойки и машет мне следовать за ним.

Тут я понимаю, что лучше замолчать. Никто другой не продвинулся так далеко в попытке добраться до Прохора Агатова.

Даже миллиардер Олег, возлюбленный Киры, однажды пытался выкупить здание, но Прохор Агатов с каким-то извращённым удовольствием отказал ему, даже не удостоив встречи. Некоторые считают, что из-за этого он даже ускорил выселение. Кира чувствует себя виноватой, хотя мы все уверяем, что это не её вина.

Я следую за мужчиной в роскошную комнату отдыха с диваном и подносом с конфетами и печеньем. Я останавливаю его перед стуком.

— Погодите. Напомните… сколько времени выделено на эту встречу?

— Мы забронировали час, как вы просили, но у него встреча в одиннадцать, её нельзя сдвинуть. Знаю, вы застряли в лифте — просто добавьте время в конец графика, и мы одобрим.

Он стучит.

— Спасибо, — говорю я, сжимая конверт с прямоугольным бугорком. Сейчас десять сорок. У меня ровно двадцать минут, чтобы заставить его посмотреть видео. Это на двадцать минут больше, чем я смела надеяться.

Изнутри доносится невнятный звук, но мой проводник, похоже, считает, что это означает «входите». Он открывает дверь в одно из самых роскошных помещений, что я видела. Всё здесь — чёрный мрамор или сталь.

Стол — массивная мраморная плита на грубо вытесанном основании, словно вырубленном топорами троллей.

За столом сидит сам Прохор Агатов. Его взгляд, полный недоумения, прикован ко мне.

Я замираю, как олень в свете фар, собираясь с мыслями.

— Анна из «МаксГрупп» для вашего тренинга по эмоциональному интеллекту, — говорит мой проводник, быстро закрывая дверь и оставляя меня наедине с ним.

— Я… я здесь с доставкой для вас, — говорю я, подходя к столу, словно дрожащая жертва, приближающаяся к могущественному божеству.

— Вы — новый наставник? — отрезает он с тоном, в котором сквозит недоверие. — Вы?

— Похоже, да, — отвечаю я, усаживаясь напротив.

— Что это было вчера в вестибюле? Разведка? — спрашивает он.

Он меня помнит? Один миг взаимодействия, и он узнал меня, даже в форме? Никто так не делает.

— Это не важно, — уклоняюсь я.

— Для меня важно. И что за методика такая? — он хмурится. — Почтальон? Боже, скажите, что это не про «дозу реальности» или что-то в этом духе.

Его тон делает каждое слово острым, как лезвие. Я набираюсь смелости — у меня меньше двадцати минут, чтобы он понял, как много значит наше здание.

— Моя методика не будет частью программы, — говорю я, доставая планшет, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Его взгляд — как удар меча. Нет, как выстрел арбалета, как таран, сокрушающий стены.

Я устанавливаю планшет под его испепеляющим взглядом.

— Планшет? Это ваша доставка?

Я ввожу код, и на экране появляется лицо Людмилы Васильевны, рассказывающей, как она живёт в своей квартире с 1992 года. Она показывает уголок, где вяжет по вечерам.

— Этот дом — всё, что у меня есть в этом мире, — говорит она.

Прохор фыркает.

— Это что, шутка?

— Нет.

— Что это?

— Это ваш тренинг, — говорю я, стараясь звучать уверенно.

— Прошу вас, — его голос сочится раздражением.

Я останавливаю видео, вспоминая слова Анны в лифте.

— Это ваша сессия, предписанная судом, — говорю я. — По решению суда.

— Видео какой-то старушки? Это я должен смотреть? Я отказываюсь это делать.

Может ли он так просто отказаться?

Я должна его тренировать, но кажется, что это он здесь главный. Тишина становится невыносимой. Паника охватывает меня.

Но тут я вспоминаю случай в почтовом отделении в северной части Москвы, когда полицейский пытался заставить меня выдать почту клиента, подозреваемого в чём-то. Почта — это святое. Я сказала, что без ордера ничего не отдам. Он давил, приводил доводы, но я позвонила своему инспектору, и она сказала: «Не важно, что говорят или требуют. Просто повторяй правило. Правило — конец спора».

Я выпрямляюсь и повторяю слова Анны:

— Вам предписано судом пройти программу, разработанную аккредитованным наставником, для улучшения эмоционального интеллекта. Это и есть программа.

— Не думаю, — отрезает он.

— Это предписано судом, — повторяю я.

Он только сверлит меня взглядом.

Я делаю вдох.

— Вам предписано пройти программу, разработанную аккредитованным наставником, верно?

Его взгляд прожигает меня насквозь.

— И это то, что вы разработали? Какое отношение нытьё про здание имеет к эмоциональному интеллекту?

Повторяй правило, повторяй правило.

— Это программа, разработанная аккредитованным наставником, — говорю я.

— И в этом видео будет Демьянов, рассказывающий трагическую историю своего увольнения? — спрашивает он. — Скажу сразу — оно того стоило. Я бы сделал это снова, несмотря на иск.

Я моргаю, не понимая, о чём он, но предполагаю, что Демьянов как-то связан с тем, почему ему назначили наставника.

Я никогда не встречала таких, как он. Он — мощный, первоклассный зверь в человеческом обличье, созданный для такого же мощного города, как Москва. Человек, который считает фильм Инны шуткой. Но это не шутка, а Людмила Васильевна — не «какая-то старушка».

Выпрямись, смотри в глаза, говори от живота, чувствуй, как резонирует голос, — так учила моя подруга-актриса Настя, когда пыталась сделать меня напористее.

Я выпрямляюсь.

— Вам предписано судом пройти программу, разработанную аккредитованным наставником, — говорю я, чувствуя, как голос резонирует. — Вы должны это посмотреть. Или… мы добавим больше времени к обязательным часам.

Боже, я звучу как безумная. Что я вообще несу?

Я затаиваю дыхание. Это не сработает.

Мышца на его челюсти дёргается. Он кивает на планшет.

— Давайте, начинайте.

Что? Сработало? Не могу поверить, что сработало!

Я запускаю видео. У нас осталось десять минут. Людмила Васильевна рассказывает, как Инна заботилась о ней, когда она сломала бедро. Как здание — её единственная семья. Видео переключается на Лиду, которая говорит, как скучала по своей семье в Красноярске.

— Все мои друзья здесь. Это мой дом, — говорит Лида.

Я чувствую его взгляд на себе.

Я выпрямляюсь.

— Вы не смотрите, — говорю я, стараясь говорить от живота.

— Смотрю, — отвечает он.

Видео продолжается. Инна проделала отличную работу — она актриса, но её также интересует съёмка.

Через пару минут он говорит:

— У меня встреча в одиннадцать. Как бы это ни было увлекательно.

Сейчас десять пятьдесят две. Я останавливаю видео, чувствуя разочарование.

— Это люди, которые живут на 2-й Строительной, — говорю я. — Вы знаете это здание? Вы собираетесь его снести.

Его глаза сужаются, словно в замешательстве, а затем он улыбается. Его улыбка огромная, красивая, она озаряет его лицо и заставляет моё сердце биться быстрее. Его улыбка — как солнце, пылающее светом и теплом.

Неужели я до него достучалась?

— Это была Людмила Васильевна, — продолжаю я. — Ей семьдесят пять, она бывшая учительница в школе. Без этого сообщества в здании она останется одна в мире.

— Отлично, отлично, — говорит он.

Что?

Он встаёт и наклоняется ко мне. Я снова ощущаю его — его размер, его жар. Он шепчет:

— Я знаю, что вы делаете.

— О чём вы?

— Бросьте, — говорит он. — Это не тренинг по лидерству или эмоциональному интеллекту, или как там это называется. Это чёртова пытка.

Я смотрю на него, ошеломлённая.

— Вы думаете, я пытаюсь вас мучить?

— Я бы уволил свою юридическую фирму за согласие на это, если бы уже не сделал этого.

— Это не пытка, — говорю я. — Это реальность.